— А как мы найдем? — шептала взволнованная Алина.
— Следите внимательно. Когда актеры начнут работать — главный зритель появится.
— А когда начнут? Помощь нужна?
— У меня здесь ассистент — даст сигнал. Знаете, Алина, — заметил Струев, — я впервые у вас в гостях. Имею в виду — днем.
И Алина мило улыбнулась:
— Вам нравится?
— Африканские маски красивые.
— Иван Михайлович любит дикарей.
Дмитрий Кротов собрал вокруг себя группу единомышленников; другая группа собралась подле Тушинского. А что, пусть они поспорят! Пусть, вот сегодня, когда все по-семейному здесь в гостиной, за пирогами, пусть решат, кто сделает больше для нашей победы! Чьей победы? Как, чьей? Нашей, конечно, прогрессивной победы! Пусть их, полемизируют! Ну-ка, дайте лидерам место!
Лидеры держались в отношении друг друга колко: не смотрели, отворачивались.
— О чем же он вещает, этот господин? — спрашивал свой круг Тушинский. По обыкновению, он зло выплевывал слова, словно окружавшие его единомышленники были виновны в существовании Кротова.
— Вероятно, Владислав Григорьевич рассказывает что-то очень грустное, — говорил своему кругу Кротов. — У них такие печальные лица.
— Не мешало бы поучиться у этого господина, — говорил Тушинский в своем кругу, — как укреплять партию. Спереди у него — Багратион, тыл подпирает Басманов, — и те, кто понимал смысл шутки, зло смеялись.
— Кажется, мне придется полемизировать с Владиславом Григорьевичем, — в притворном ужасе говорил Кротов, — а он человек непримиримый. Говорят, когда в Казахстане работал, меньше ста тысяч у оппонентов не брал — у меня с собой и нет столько.
Впрочем, никто не знал доподлинно, сколько денег заработал Тушинский в Казахстане. Задаром, конечно, не работал, но ведь он не казахский школьник на хлопковом поле. В те отважные годы брали сравнительно мало — на миллиарды еще счет не пошел. Брали, конечно, кое-что, но скорее на память, на черный день. Говорили злые языки, что первые либеральные правительства — Силаева и Гайдара — нахапали миллионы и вовремя ушли в тень. Шоковая терапия! — говорили злые языки, имея в виду термин, коим прогрессивные экономисты тех лет обозначали реформы, — шоковая терапия! Что-то не выглядят они слишком шокированными — разъелись, свиньи, в дверь не входят. И впрямь, первые реформаторы были избыточно полноваты и не вдруг протискивались в дверь; зайди речь об игольном ушке, у либерального министра тех лет возникли бы неодолимые проблемы. Но разве жиром ляжек и межреберным салом меряется реальное богатство? Энтузиасты, либералы девяностых, самозабвенно накинулись на жратву — а реальные богачи, пришедшие им на смену, те берегли фигуру. Так что едкое замечание Кротова касательно уворованного Тушинским в Казахстане — скорее всего являлось полемическим приемом.
И — приготовились к дебатам. Басманов, опытный парламентский спикер, взял на себя роль ведущего: со смехом, обнажая золотые коронки, представил гостям ораторов. Ах, не смешите нас! Ах, кто же их не знает! Ах, наши мальчики! То есть, что это я, какие же они мальчики! А вы в Лондоне на ярмарку цветов ходили? Тише, тише! Судьба России решается — а вы со своими цветами! Да понимаем, отлично понимаем. В Бордо — урожай плохой, солнца мало. Говорят, надо в Украину деньги вкладывать — там свобода. В сало, что ли? Молчите, дайте им сказать!
Басманов, искушенный в таких вещах, предложил выбрать тему дискуссии. И что бы такое взять? Ирак? Тема больная, гражданственная тема. А может, Чечню, предложил Струев. Надоело! Нет уж, давайте Чечню — все-таки российского лидера выбираем, пусть решит, что делать с этим гнойным нарывом. И гости согласились — ну, что ж, пусть поговорят про Чечню.
Борис Кириллович Кузин, связанный обязательствами с обеими партиями, переходил от группы к группе, давая последние советы. Обоим лидерам он говорил примерно одинаковые вещи: указывал на своеобычие кавказской культуры, недопустимость насилия. Сделал и различия, исходя из того, что точки зрения должны быть полярны. Так, Тушинскому он напомнил о детях, погибших под бомбами, Кротову — о боли солдатских матерей. Оба лидера отмахнулись от Кузина — сами знают о горестях народных.
Гости в гостиной на Малой Бронной улице пережевывали пироги и ждали, что скажут им мужи совета.
— Отпущу Чечню, — сказал Тушинский и рукой произвел царственный жест. На его отечном лице изобразилась воля к реформам, — пусть они уходят, — махнул разрешительно, и словно потекли по кавказским горам освобожденные селяне горных аулов, старики в папахах, молодежь с обрезами и стингерами. Гости будто наяву увидели толпы просветленных мусульман — кто с котомками, кто с гранатами, — приветственно машущих им руками. Спасибо вам, добрые люди с Малой Бронной! — кричали освобожденные горцы. Ну-ну, говорили люди с Малой Бронной улицы, не стоит благодарности, пустяки. Гуляйте себе на воле, селяне.
Соломон Моисеевич Рихтер от созерцания такой благостной картины даже прослезился; он с возрастом стал сентиментален.
— А куда? — заинтересовался Луговой. — Куда пойдут они, Владислав Григорьевич?
