Учебные часы полностью

— Джеймс? Замени правило номер семь словами: не мастурбировать при свете с открытой дверью, и считай, договорились.

Не в силах это контролировать, я стону.

— Хорошо.

Тишина почти оглушительная, пока я наконец-то не слышу звук ее удаляющихся шагов.

— Хорошо, — я кончил в руку, в тусклой ванной комнате.

В одиночестве.

Я не могу заснуть; я уверена, что он тоже не может.

Я почти уверена, что он стонал мое имя.

Себастьян стонал мое имя, и последнее, что мне нужно, это быть порнозвездой в ночных фантазиях какого-нибудь шутника.

Мы оба не спим, под весом матрац прогибается, когда он сдвигается, приближаясь ко мне.

— Эй, Джеймс?

Он редко называет меня «Джеймс» с того дня, как мы встретились — это всегда Джим или Джимбо, — и мне нравится, как он шепчет мое имя.

Поворачиваюсь на его голос в темноте, он прозвучал всего в нескольких дюймах. Разделение кровати было, вероятно, ужасной идеей, но сейчас нет пути назад, и это куда лучше, чем мысль, что кто-то из нас спит на полу отеля, пропитанном телесными жидкостями.

При одной лишь мысли о том, что на ковре внизу, я вздрагиваю.

— Да?

Его голос дрогнул, вибрируя от матраца вверх с накопившейся энергией.

— Какова реальная причина, почему ты позволила мне поцеловать тебя в библиотеке?

Это хороший вопрос, о котором я с тех пор не перестаю думать. Я думаю обо всех причинах, которые могла бы сказать ему прямо сейчас. Я могла бы сказать ему, что это было из-за денег (которые мне не нужны). Я могла бы сказать ему, что мне было его жаль. Я могла бы сказать ему, что это было из гуманных побуждений.

Вместо этого я говорю правду.

— Я же сказала, мне было любопытно.

— Любопытно, что?

— Я никогда раньше не целовала таких, как ты.

— Что ты имеешь в виду? — я чувствую, как он довольно улыбается; этот ублюдок торжествует.

Но он точно знает, что я имею в виду, дерзкий ублюдок; он просто хочет услышать, как я произношу это вслух, не то, чтобы я его обвиняю. Разве нам не нравится слышать пафосные слова о себе? Комплименты. Лесть.

Великолепные самцы не являются исключением.

— Ну, я не шутила, когда говорила, что ты не мой обычный тип, — говорю я в его сторону. Темно, и я едва могу разглядеть его на кровати. — Ребята, с которыми я встречаюсь, обычно менее…

— Горячие?

Да.

Я бесшумно вздыхаю.

— Нет. Я не это хотела сказать.

— Менее мускулистые?

Да.

— Нет. Они обычно менее…

— Популярные?

Да.

— Ты перестанешь меня перебивать? — затем добавляю: — Подожди. Ты только что назвал себя популярным? Ты ведь помнишь, что мы не в школе, да?

— Малышка, если ты думаешь, что я сейчас крут, то ты была бы поражена тем, насколько крут я был в старшей школе. До усрачки.

Я не сомневаюсь в этом ни на секунду. Закрыв глаза, я вызываю в воображении образ Себастьяна Осборна в средней школе: высокий, самодовольный, и абсолютный красавчик. Если бы мне пришлось угадывать, я бы предположила, что он, вероятно, начал первый курс с того что трахался по дороге в школу на заднем сиденье машины своих родителей, занял первое место по борьбе, медалям и трофеям после того, как стал второкурсником университета. И стал непобедимым за следующие три года. Отсутствовал на выпускном, чтобы участвовать в государственном турнире по борьбе…

Отлично. Возможно, я случайно гуглила его.

Случайно.

И нет, там ничего не говорилось о том, что он занимался сексом, когда был первокурсником, — эту часть я придумала.

— Я никогда не говорила, что думаю, что ты крут, — смеюсь я, уютно устроившись между одеялом и подушкой. — Крут. Кто все еще так говорит?

Смех Оза раздается из темноты.

— Крутой или нет, я точно трахнул бы тебя, если бы это была средняя школа.

Он серьезно? Слава Богу, свет выключен, потому что мои щеки покраснели, и я чувствую, как жар спускается к моей шее. Я зарываюсь глубже.

— Хм, нет, ты точно бы не захотел.

Он снова смеется, на этот раз громче.

— Да брось, дай мне передышку; ты позволила бы тебе вставить. Ни за что бы ты не смогла сопротивляться крутому мачо. Все цыпочки выбирали меня.

Он настолько нелепый, что я смеюсь, но с грустью, так как я также считаю его совершенно очаровательным.

Фу.

— Плохая новость, Оз: если ты думаешь, что я зануда сейчас, ты должен был увидеть меня в старшей школе. Я была еще хуже. Приготовься к повороту сюжета: я берегла себя.

— Берегла себя ради чего? Монастыря?

— Нет, идиот, для того, кто бы меня уважал. Любил меня. Для замужества. Я не знаю, я была молода — или, может быть, я просто знала, что не хочу оставлять это неуклюжему, неопытному старшекласснику.

— И кому же ты, в конце концов, подарила вишенку?

Я лежу молча несколько секунд, игнорируя тот факт, что он просто относится к моей девственности как к «вишенке» и ожидает мой ответ с хихиканьем.