— Особенно когда совсем невтерпеж, — согласился Аптекарь и продолжил: — Человек есть попытка гармонии в мире, который выше его разумения, мире, сотканном из оппозиций: правое — левое, высокое — низкое, холодное — горячее…
— Зло — добро, красота — уродство… — Оскар сделал нетерпеливый жест.
— Вот именно, — кивнул Аптекарь, — а раз так, излечение начинается с преодоления этих оппозиций, на первый взгляд непримиримых, то есть создания ситуации, где правое неотличимо от левого, высокое является низким, где горячее и холодное, красота и уродство суть одно и то же, а зло и добро сплавляются в амальгаму. Нет в этом мире ничего полярнее мужчины и женщины. Поэтому акт соития есть священный акт, имеющий отношение не столько к инстинкту размножения, сколько к достижению заветной гармонии. Что такое мистерии и оргии Древнего мира как не попытка приобщения к космосу? «Тикун» — исправление? — Он бросил взгляд в сторону Эли. — Каббала до кабалы? А институт священной проституции?
Надо сказать, что Аптекарь с энтузиазмом и уважением относился к институту проституции, вызывая этим гнев и возмущение феминисток и либералов.
— Проститутка — не жертва общества, а сестра милосердия, — сказал он. — Это вообще наиболее честный вид общения между полами, в котором нет места ни разочарованиям, ни ревности, ни обманам.
— А все эти стоны? — усомнился Анри.
— Это не обман, — твердо произнес Аптекарь. — Это терапия. Театр. Нечто вроде органной музыки в церкви. Прерывистое дыхание, страстные стоны не мешают им постоянно наблюдать за клиентом, чутко прислушиваться к его реакциям, желаниям, возможностям. Они исполняют свою работу честно, зная, что потом будет перерыв, сигарета, чашка кофе и никакого алкоголя, это как у летчика перед полетом, спасателя перед операцией. Они редко получают сексуальное наслаждение, но получают удовлетворение от хорошо, профессионально исполненного долга. По невежеству своему, — продолжал Аптекарь, — мы ассоциируем публичный акт соития с язычеством. Меж тем он является воплощением наибольшей святости в религии, из которой произросли христианство и ислам. В отличие от язычников с их культом обнаженного тела, евреи были пуританами Древнего мира. В центре их Храма находилось помещение — Святая святых, куда вход был запрещен всем, кроме первосвященника, и то раз в году, в Судный день. Такой концентрации и мощи бушевала энергия в этом пространстве, что нередко сердце первосвященника не выдерживало напряжения, и он падал замертво. А чтобы в случае смертельного исхода можно было убрать тело, не оскверняя святости места, перед тем как первосвященник входил в Святая святых, к его ноге привязывали веревку, при помощи которой тело выволакивали наружу.
— Остроумное решение, — одобрил Эжен.
— Но что именно было в Святая святых? — продолжил Аптекарь.
— Ничего, — сказал Кукольник.
— Помнится, — откинулся на спинку стула Анри, — читал я у Апиона, будто была там ослиная голова.
— Антисемит твой Апион, — вскипел Поляк.
— Антисемит, — согласился Анри. — Но это вовсе не значит, что он обязательно говорит неправду.
— Ковчег завета там был, — произнес Эли. — Ковчег со скрижалями.
— Да, — отозвался Аптекарь. — Ковчег, сделанный в Синайской пустыне мастером Бецалелем по прямым указаниям самого Бога: «…и сделай из золота двух херувимов: чеканной работы сделай их на обоих концах крышки… и будут херувимы с распростертыми вверх крыльями… а лицами своими будут друг к другу».
— Исход, глава 25, стихи 18–20, — подтвердил Эли. — Это известно всем.
— А вот теперь, — Аптекарь вскинул брови, — то, что известно гораздо меньше. Как сказано в знаменитой каббалистической книге «Зоар»: «Один херувим имел вид женщины, другой — мужчины».
— А как же с запретом на изображение? — подал голос Художник. Обычно он помалкивал, машинально водя пальцем по салфетке. — Ведь не сотвори себе кумира, скульптуру и все такое прочее…
— Факт. Запрет нарушен. Причем не где-нибудь, а в Святая святых. По этому поводу припомни, кстати, о чем мы говорили раньше: левое — правое, можно — нельзя… По-видимому, нарушение запрета в самом святом месте (а на иврите, между прочим, место — это одно из имен Бога) указывает на то, что именно здесь, в месте наибольшей святости и высочайшего душевного напряжения, греховное становится праведным, зло — добром.
— Я слышал, будто после прихода Мессии свинья станет кошерной, — мечтательно произнес Поляк.
— «И возвеселилась душа», — хмыкнул Эли. — Боюсь, тебе еще долго придется нарушать запреты Всевышнего.
— Но это еще не все, — продолжал Аптекарь. — В главные еврейские праздники, праздник Кущей, на Пасху и Шавуот, когда народ был обязан совершать паломничество в Иерусалим, то, как сказано в Трактате Вавилонского Талмуда Иоша, «в час, когда Израиль восходил в Храм, сворачивали перед ним Завесу и показывали херувимов в любовном совокуплении и говорили: „Любите Господа, как мужчина и женщина любят друг друга“».
— Ну и ну! — восхитился Эжен. — Выходит, что они прямо-таки трахались перед всем честным народом?
— «И любил Иаков Рахель», — пробормотал Эли.
