К пяти часам, когда жара начинает спадать, мы поднялись к Храму. Елена и Мария накрыли скатертями большой обломок вросшего в землю антаблемента, Поляк осторожно вынул бутылку своего знаменитого самогона и вставил в серебряное ведерко со льдом. Когда еда была уже разложена и Анри разжег мангал — в наших краях без мангала праздник — не праздник, — раздалось тарахтение мотора, и на площадку бодро въехал старенький пикап Кукольника. На правом борту машины был нарисован открытый занавес, Пьеро с Коломбиной и Арлекин среди животных. Коломбина была один к одному Елена, Арлекин — Аптекарь, а Пьеро — Кукольник, что же касается зверей, то в верблюде без труда угадывался Анри, в волке — Поляк, а в индюке — Оскар. Эжена Художник (который не только разрисовал машину, но — редкий для него случай — остался доволен своей работой) превратил в попугая, Эли — в слона, Веронику — в лошадку, Марию — в жирафу, а себя изобразил обезьяной. Секрет сходства вообще чрезвычайно прост, утверждал Художник, нужно в человеке обнаружить животное. Поляк с ним охотно соглашался, развивая эту идею в сторону связи между тотемом, именем и характером.
Кукольник выпрыгнул из машины, радостно помахал нам рукой и открыл задние дверцы пикапа. Анри, Аптекарь и Поляк подошли к нему, и через несколько мгновений из темной глубины машины появилось инвалидное кресло, в котором, щурясь от яркого света, бесформенным комком сидела высохшая старуха. Кресло спустили на землю и подкатили к накрытому столу. Слезящиеся глаза старухи сконфуженно и тревожно перебегали с одного лица на другое. Кукольник аккуратно поправил скособочившиеся под шалью высохшие, обутые в домашние тапочки с голубыми помпонами ноги, разгладил кружевной воротник, из которого выползала сморщенная, с висящими складками шея, и нежно погладил неподвижную, покрытую вязью синих сосудов руку:
— А ты беспокоилась.
Старуха промычала какую-то невнятицу.
— О чем ты говоришь, ласточка? — Кукольник поправил ее седые волосы. — Все хорошо, ты, как всегда, безупречна.
Ласточка! Я не мог себя заставить смотреть на эту развалину. Похоже, прав был Аптекарь, когда говорил, что несчастье человека обращает на него нашу неприязнь. Оно мешает нашему безбедному существованию, напоминая о его уязвимости, раздражает молчаливой просьбой о сочувствии, о помощи, которую мы оказать не можем или не хотим.
В общем, сидеть за столом мне было невмоготу, и я пошел помогать Анри. Помощь при мангале всегда нужна: подуть, картонкой помахать, снять мясо, свежее положить — короче, я был при деле, когда услышал голос Кукольника:
— Внимание, внимание! Представление начинается!
Занятый своим делом я и не заметил, что он расставил передвижную ширму.
Зазвучала негромкая мелодия, смешная и трогательная. Медленно поехали в сторону темные крылья занавеса.
На сцене, держа за веревочку деревянный паровозик с прикрепленными к нему вагонами, в коротких смешных штанишках на лямках стоял Кукольник.
— Когда я был маленьким, — и рука его взлетела вверх, показывая, что было это очень давно, — я очень любил поезда. Даже любимой игрушкой моей был деревянный поезд. А когда я подрос, то по вечерам часто убегал из дому на вокзал. Я втягивал в себя запах гари и паровозного дыма, слушал, как фырчит паровоз, со свистом выпуская струи пара. Я смотрел на стоявших в дверях вагонов важных проводников с бляхами на мундирах, на спешащих по перрону пассажиров с чемоданами в руках и мечтал, мечтал о том, как однажды и я буду стоять в коридоре у окна, за которым мелькают города, деревни, леса, реки… О ночном разговоре со случайным попутчиком из соседнего купе. О стакане чая в серебряном подстаканнике, который принесет мне важный проводник. О том, как пойду в вагон-ресторан и, глядя на проносящуюся за окном чужую жизнь, буду пить из высокого стакана джин с тоником. Как, вслушиваясь в стук колес, стоя в качающемся тамбуре, буду задумчиво курить сигарету. «Мальборо». А может, «Кент». — И тут его короткие штаны превратились в длинные брюки. — Но однажды я вырос, и настал день, когда я оставил свой дом. Я взял рюкзак, пошел на вокзал и сел в первый попавшийся поезд. С тех пор вокзалы стали моей родиной, а вагон — домом. Но ездил я не просто так. У меня была цель.
