— Нет, — подумав, сказала она. — Кошек кормила. Собак кормила. Еще хомяков. А слонов — нет.
— Это ужасно приятно, — заторопился я. — Ты даже не представляешь, какие они нежные, деликатные звери. — И я принялся описывать прикосновение слоновьего хобота.
— Только раньше четверга я не смогу. — Она вытащила календарик. — Сплошные репетиции.
Из-за угла показались два красных огонька. Пятый номер, «Вокзал — Водолечебница». Заскрежетали тормоза.
— Это мой. — Она вскинула сумку на плечо. Трамвай остановился. — Значит, до четверга? — Ее глаза вдруг оказались у самого моего лица, и мягкие губы скользнули по щеке. — Пока!
Она вскочила на подножку. Трамвай дернулся, набрал скорость и, стуча по рельсам, исчез. Я пальцем потрогал щеку. Не ладонью. Пальцем. И вдруг понял, что меня так распирает от счастья, что если прямо сейчас я, как выпущенный из рук воздушный шарик, взлечу в это ночное небо, то ничуть не удивлюсь.
В воздух я не взлетел, но когда через минут сорок ворвался домой, то Аптекарь, начав было: «Где это тебя черти носили?», оборвал фразу, с любопытством поглядел на меня и, хмыкнув, точь-в-точь как Художник, «ну-ну», сказал:
— Там, на кухне, жаркое. Разогрей. И салат возьми.
Я вдруг понял, что зверски голоден, хотя где-то читал, что от любви пропадает аппетит. А то, что я безнадежно влюблен, стало мне ясно с той минуты, когда я вошел в мастерскую.
Я отправился на кухню, быстро поел, принял душ и забрался в постель. Лежал, снова и снова перебирая в памяти каждое ее слово, каждый жест, каждое движение, когда пророчество Аптекаря холодной лапой прижало меня к кровати.
Среди множества разнообразных обществ, существовавших в нашем городе, одним из самых активных было общество феминисток «Нефритовые врата». Во главе его стояли Яэль и Шели.
Отцом Яэль был прославленный генерал, еще больше, чем своими воинскими успехами, знаменитый победами на женском фронте. Постоянно имея дело со смертью, утверждал Аптекарь, нельзя не быть Дон Жуаном. Повышенная сексуальная активность, свойственная многим военным, объясняется не мачоизмом, который толкает людей на это поприще, как полагают люди недалекие. Желание переспать с возможно большим количеством женщин, то есть в потенции зачать как можно большее количество жизней, является естественной реакцией на постоянную угрозу собственному существованию.
Господь, позволив Яэль унаследовать отцовское тщеславие и темперамент, не снабдил ее никакими талантами, кроме высокого общественного потенциала. Так что при ее самолюбии и бездарности, а также ненависти к знаменитому отцу для Яэль, по-видимому, не оставалось другого выхода, кроме как избрать для своего бунта дорогу феминизма и сапфической любви, знака символической кастрации своего папаши.
Что заставило вступить на этот путь коренастую бульдожку Шели с широко, по-лягушачьи, растянутым ртом и выдающейся вперед нижней челюстью, Аптекарь не сообщал, возможно, потому, что информации о ее отце не имел. Журналистка Шели прославилась бескомпромиссной борьбой за права женщин и различных меньшинств: сексуальных, этнических, религиозных. Основным пафосом ее статей было достижение всеобщего и тотального равенства. Так, во время международного конкурса пианистов Шели опубликовала наделавшую много шума статью с требованием обязать жюри пропускать в финал равное количество мужчин и женщин.
— Все беды отсюда, — вздыхал Аптекарь, — а ведь как красиво, как заманчиво поначалу звучало.
— А что, понимаешь, дурного в равенстве? Что уж такого плохого, когда все равны? — возразил Анри.
— Нет такого — все равны, — ответил Аптекарь. — Один — высокий, другой — низкий, один — толстый, другой — тонкий, один — способный, другой — бездарный. Равенство не в том, что всех кормят предписанной баландой, а тому, кто ее терпеть не может, насильно вливают в глотку. Равенство состоит исключительно в том, чтобы каждому была предоставлена возможность есть тот суп, который ему нравится и который он сам может сварить. А если не может, — Аптекарь развел руками, — то тут ничего не поделаешь.
— Но есть, понимаешь, люди, которым не из чего варить суп, — печально произнес Анри.
