Не раздумывая, я снова шмыгнул под алтарь и прижался глазом к отверстию. Бесшумно ступая, в зал вошла женщина с собачьей головой и остановилась в центре. Ее глаза быстро бегали из стороны в сторону, ноздри раздувались. Вдруг ее взгляд остановился на чем-то. Красный язык облизнул нос. В два прыжка она оказалась у алтаря, нагнулась… Сердце мое забилось: наклонив голову, она внимательно разглядывала лежащую у нее на ладони пуговицу. Потом она подняла голову, принюхалась и уставилась на алтарь. Взгляд ее желтых глаз был таким острым, что мне показалось, будто она меня видит. Несколько секунд она сверлила алтарь глазами, а потом двинулась направо, исчезла из глаз, а я пригнулся еще ниже, пытаясь слиться с тенью…
— Госпожа? — В голосе женщины-собаки звучали удивление и страх.
— Как ты осмелилась сюда войти? — спросила старуха, да так, что я, и без того напуганный, почувствовал, как мурашки ползут по моей спине.
— Мне показалось…
— Ты знаешь, что положено за осквернение святилища?
— Госпожа, я нашла…
— Дай сюда. Не тебе вмешиваться в Игру. Что же касается твоего поступка…
— Простите меня, госпожа! — Голос женщины с собачьей головой дрожал. — Клянусь вам, я только…
— Ступай.
Эхо бегущих шагов прокатилось по залу и исчезло под куполом.
— Ну чего ты там сидишь, вылезай, — проворчала старуха.
Я вылез. Старуха, вздыхая, крутила в руках мою пуговицу, потом пожала плечами и сунула ее в нагрудный карман моей рубашки:
— Хочешь ты того или нет, но колеса повернулись, и Игра началась. Единственная надежда на зрение, а оно у тебя, похоже, хорошее.
Тогда ее фраза показалась мне бессмысленным набором ничего не значащих слов. Теперь, спустя много лет, я могу утверждать, что сюрпризов в жизни не бывает. Судьба всегда предупреждает о предстоящем, оставляя метки и знаки, порой еле заметные, а порой оче видные, как светофор. Сюрпризы — всего лишь свидетельство невнимательности. Правда, если говорить о неожиданностях, то в жизни случаются чудеса, но это явление совершенно другого порядка, и, по словам Кукольника, только глупец способен их перепутать.
Сделав мне знак, старуха вышла из капеллы, и я поспешил вслед за ней. Довольно долго мы шли сквозь светлые залы и затененные комнаты, кружили по коридорам, таким темным, что я вынужден был держаться за ее плащ, и вдруг оказались на улице, в переулке Отверженных.
— Иди, — сказала старуха и легонько подтолкнула меня в спину. — Иди.
Я попытался разглядеть ее лицо, но солнце слепило меня.
Старуха сделала жест рукой, словно говоря: «Чего же ты ждешь?»
Я повернулся и побежал вниз по переулку. Добежав до улицы Сервантеса, я оглянулся. Наверху никого не было. Я почесал в затылке и… проснулся.
Сперва я не очень понимал, где нахожусь. Потом вытащил из-под затылка мешавшую мне ветку и уставился на море. Солнце, утопающее в расплавленном серебре, нанизывало на раскаленные золотые лучи пурпурные облака. Хотелось есть. Тут я сообразил, что уже вечер. Стало быть, я провалялся здесь, на горе, целый день! Перепуганный, я вскочил на ноги. Ох, и попадет мне от матушки! Сломя голову я помчался вниз по склону горы, скользя и спотыкаясь, не обращая внимания на хлещущие и царапающие меня ветки деревьев и кустов, и сон мой расползался, словно паутина, цепляясь за ветки, каплями росы оседал на траве, растворялся в сгущавшейся синеве вечернего неба и в тонкой белой пыли, по которой стучали мои ноги.
Матушка встретила меня скандалом. Я понуро стоял, разглядывая свои кроссовки, и выслушивал долгий список своих прегрешений, в которых эгоизм, лень и неблагодарность были еще не самыми худшими. Затем последовало перечисление жертв, на которые матушка ради меня пошла.
— Ну что ты молчишь?
Отвечать мне было нечего, и я молчал. Матушка повернулась ко мне спиной, подошла к столу, на котором стоял пирог с воткнутыми свечами, тяжело опустилась на стул и зарыдала. Мне ее было ужасно жалко. Слезы, оставляя черные дорожки, сползали по ее щекам.
— Мама… — Я подошел к ней. — Ну, пожалуйста, прости.
Она всхлипнула, а потом резко повернулась и прижала меня к себе:
— Мальчик мой, единственный, любимый…
Она гладила меня по спине, смеялась, целовала в макушку, и хотя мокрая ткань щекотала мне нос, я не шевелился.
После того как пирог — мой любимый, яблочный, со взбитыми сливками, — был съеден, матушка отослала меня в душ.
Когда я вышел, она огорченно рассматривала порванную рубашку.
— Это я, наверное, за ветки зацепился, когда бежал, — пробормотал я.
— Новая рубашка, — вздохнула она, — где я теперь такую же пуговицу найду?
— В кармане, — машинально ответил я. — Мамуль, можно я полчасика телевизор посмотрю?
— Смотри, — согласилась она.
Я устроился на диване и стал переключать каналы.
— Действительно пуговица! — удивилась матушка. — Как это ты ее исхитрился не потерять?
Но я на ее слова внимания не обратил.
