Дверь хлопнула, я какое-то время тупо смотрела в след посетительнице, а потом решительно сбросила с себя одеяло. Тело слушалось неохотно, ныло. Ноги подгибались, и чтобы не упасть, мне пришлось идти, цепляясь за стену. Медленно-медленно.
Чехол с фотоаппаратом не вписывался в интерьер. Кусочек современного мира в старинной обстановке дворца теперь казался чем-то фантастически-ненормальным.
Дрожащими пальцами я дернула за язычок молнии, которая как на зло не хотела поддаваться. Должно быть её заело от пыли и грязи. Я уже прикидывала стоит ли пустить в дело кинжал, чтобы распороть ткань к чертям собачьим, когда бегунок наконец заскользил.
Тяжелая тушка зеркалки легла в руки как в первый раз, неудобно, громоздко, странно. Усевшись на ковер, я повернула складной экран и щелкнула кнопкой включения. Сердце замерло.
Дисплей с настройками показывал две трети заряда, значение ISO и выдержки. Не пострадал. А вот светофильтр разбился, стоило снять кружку с объектива, как на пол посыпались мелкие осколки. Я открутила деталь, размышляя над тем, что придется покупать новую и нервно рассмеялась. Зачем? Будто когда-то может понадобиться!
Сделай то, что хотела. Выйди из настроек, просмотри галерею.
Сейчас тебе недостаточно больно.
Фото открывались с конца. Я помнила последний сделанный кадр, но в моем воображении он не был таким ярким. Перелистнула. Один, второй, третий, несколько сотен снимков на половине из которых был он! Самые любимые фото я не удаляла, даже скинув на компьютер. Обожала их пересматривать, а теперь, кажется, возненавидела.
Нет, это было глупостью. Страшной глупостью!
Экран померк, я выключила фотоаппарат, вынула батарею.
Почему эта дрянь, машина, никчемный механизм, все ещё работает? Разбить его в дребезги, уничтожить! Так будет справедливо. Но рука не поднималась.
Я с трудом угомонила порыв к разрушению, спрятала фотоаппарат обратно в чехол и запихнула его под кровать, чтобы не попадался на глаза.
Единственное я знала точно, если поддамся эмоциям — буду жалеть потом. Я обязана вернуться к фотографиям рано или поздно, чтобы не забыть лицо Димки. Самое страшное, если оно начнет вымываться из памяти, померкнет, бесследно растворившись в безумстве этого мира, и через несколько лет я уже не смогу вспомнить цвет его глаз. Образ друга вытеснит что-то блеклое как непроявленный негатив и так будет со всеми, кого я когда-то знала.
Так было с папой и не может повториться вновь.
Пока у меня есть возможность, я должна помнить.
Я должна стать сильнее.
Я должна отомстить.
Но нынешняя я была ни на что не способна. Свернувшись на постели калачиком, прикусывала костяшки пальцев, чтобы не закричать. Нельзя шуметь, нельзя плакать, нельзя выпускать отчаяние на волю. Теперь я даже себе полностью не принадлежала.
Как же невообразимо просто восхищаться смелостью героев в книгах, и как сложно быть храброй самой.
Здесь его звали странным именем, чужим. Какое-то время он и не думал на него откликаться. Дишкари — колючее и шипящее, как все здесь. Потом остальные рабы ему разъяснили, что так называют пустынных демонов, путешествующих вместе с ветром — необузданных созданий, которых практически невозможно поймать, но, если у отважного путника получится, дишкари обязательно выполнит заветное желание взамен на свободу.
Парень усмехнулся и ответил, вспомнив восточную мифологию: “Джинн, значит?”
Прозвище прижилось.
И вот он уже кто угодно, только не Димка.
Димка остался лишь в голове, и Джинн решил, что пусть так и будет. Настоящее имя теперь стало для него чем-то вроде драгоценности. Сашка всегда произносила его мягко, и парню не хотелось портить воспоминания чужими голосами, которые попытались бы его так назвать.
Правила он тоже усвоил быстро, хотя, если говорить по правде, то нечего там было усваивать. “Ты — вещь” — два слова которые должен был понять каждый, кому “посчастливилось” попасть в рабство.
Имран Гафур, державший в пухлых лапах свой зверинец, при встрече с новым товаром даже задвинул речь, в которой милостиво просветил Джинна, что тому перепала не худшая доля, а его заведение, самое что ни на есть элитное. И если он добьется успеха в боях, то сможет найти себе покровителя. Перспектива куда лучше, чем гнить в зловонных камерах, а потом выходить на песок, чтобы пролить кровь на потеху толпе. Не важно чью — свою или чужую, до конца жизни, снова и снова, за корку хлеба.
Подумать только! Элитное рабство!
За непокорность, проявленную при появлении в этой дыре, Джинн расплатился сломанными ребрами, а потом до него внезапно дошло, что так будет повторяться до бесконечности, потому что кости срослись уже на следующее утро. Мелкие раны и вовсе заживали почти на глазах.
Он вспомнил, что до того, как попал сюда его тоже избили.
“А ты — ценный товар” — слова Гафура обрели смысл.
Джинн не хотел быть товаром.
Не мог побороть в себе отвращение, когда другие, выскребая из мисок водянистую кашу, которую давали рабам обед, рассуждали, что неплохо было бы завести себе хозяина.
