Ну, это Первуше уже не интересно. С телеги спрыгнул, на хутор отправился. Вроде человек умер, а у него как камень с души упал. Для других – печаль, тризна. А только обличьем Хован человек, а душа черная, воистину – порождение Дьявола. Не доходя до хутора, свернул на дорогу, ведущую к Марьиным Колодцам. Любопытство снедало – спал морок с жителей или нет. Путь быстро одолел. Остановился на опушке. Деревня перед ним как на ладони. Со стороны поглядеть – обычная жизнь. Селяне ходят, дети бегают, в «пятнашки» играют, да в лапту. Слышно, как хрюкают свиньи, мычат коровы, кудахчут куры. Жизнь идет, а не замерла, какой он увидел деревню в первый раз. Только жители о мороке не помнят и не знают, кому обязаны избавлением от заклятья. На обратном пути Первуша песни распевал почти в голос, не слышит же никто. И голос был, и слух, а петь прилюдно стеснялся, песен мало помнил. Мать петь любила, да не все слова песен запомнил Первуша. А от Коляды песен не слышал никогда.
Казалось бы – конец пришел чернокнижнику. Ан продолжение было. Сочли селяне, что бумаги в сундуке ценные – записи податей, другое что? Сообщили тиуну, приехал. Как человек грамотный, сразу понял, что за бумаги, о чем народ известил. Да отбыл сразу. Селяне припоминать стали – у кого корова неожиданно пала, у кого дитятко болело долго и непонятной болезнью. Один селянин вспомнил о Марьиных Колодцах. Как водится, свалили все несчастья в одну кучу, порешили всем сходом – Хован во всем виновен. А с колдуном, пусть и мертвым, расправа одна – огонь. Упокой Хована на кладбище, по ночам вставать будет и пакостить. Недолго думая, запалили избу с мертвым телом. Все село вокруг собралось поглядеть. На всякий случай ведра с водой имели, чтобы огонь на соседние постройки не перекинулся. Да только изба Хована на отшибе была, не любил людей ключник, строился поодаль. Так и возникло в селе пожарище. И никто на этом месте не строился никогда, считали – проклятое место.
Жизнь у Первуши наладилась, текла размеренно. Мед первого медосбора кончился, зато число болящих прибавилось. Пролечившиеся рассказывали знакомым, родне. Народная молва быстро о знахаре молодом разнеслась. Каждый, кто за излечением приходил, приносил что-нибудь: кто лукошко с яичками, кто горшочек сметаны, кто рыбку свежую или вяленую. А ремесленники отдаривались кто деревянными поделками, кто кожаными – ремнем поясным, кошелем, ичигами мягкими. С Первуши тяжкое бремя добывания продуктов спало. Оно и не тяжело на торг сходить, но не деньги за мед дают, а продукты. И зачастую не те, что потребны. Рыба – оно хорошо и нужно, но в хозяйстве может мука кончиться. А без хлеба на столе какая сытость? Да выбора не было. Когда уж знакомства в окрестных селах и деревнях завел, заказы делать стал. Многие недуги удавалось травами вылечить, заговорами. Как свободное время случалось, Первуша не баклуши бил, а в лес шел – травы и коренья лечебные собирать. Зимой-то они ох как пригодятся! Развешивал на бечевках под навесом сушиться. Нельзя, чтобы на травы солнечные лучи попадали, вся польза пропадет. Однажды тетка заявилась:
– Я-то не болящая, с дочкой у меня неладно.
– Так и привела бы.
– Уговаривала – ни в какую. Сказывает – здоровая. А я вижу – чахнет. Похудела, с лица спала.
– Сколько же ей годков?
– Семнадцать.
– Не влюбилась ли, да безответно?
– Пытала я, молчит или отшучивается. А только сердце материнское не обманешь, беду чую.
– Как я тебе за глаза, не видя болящую, пользовать ее буду?
– Оно и правда. Но должен же быть выход? Ты уж помоги, мы в долгу не останемся. Муж скорняком пропитание добывает.
Скорняк – работа хоть и тяжелая, но прибыльная. Шапки шить, тулупы тачать, всегда востребованная. Однако же полегче, чем у кожемяки. Те вечно в сырости, с квасцами работают, вонь у них, да сил работа требует. У кожемяк мышцы не меньше, чем у молотобойцев или амбалов.
– Ну хорошо, давай договоримся. Сам приду под видом заказчика. Только сделай так, чтобы дочь дома была. Как звать-то ее?
– Ярина. Когда ждать тебя?
– Где живешь-то?
– В Ермилках.
– Далече. Завтра в полдень. Устроит?
– Ждать буду. Смотри – не обмани.
– Разве обманывал я кого-то?
Девки в семнадцать годков – как наливные яблочки. Розовощекие, тело упругое, глаза живые. Худосочных парни деревенские не жаловали. Либо больная, либо злюка желчная. К таким сватов не засылали. Девка не толстой, но дородной быть должна, чтобы потомство здоровое дала. А с худой какой спрос? Себя еле носит. Потому мать беспокоилась. Замуж худую не попросят, если только на богатое приданое позарятся. До восемнадцати замуж не вышла, стало быть – старая дева, не потребна никому. У такой потом выход один – в приживалки, нянькой в богатую семью, либо в монахини, в монастырь.
Утром Первуша позавтракал плотно.
– В Ермилки ухожу, далече. Если вечером не вернусь, не беспокойся. Двери только запри.
– Все исполню. Только скучно без тебя одной-то. И страшно.
– Все будет хорошо, сестренка!
– Как ты меня назвал?
– Сестренкой… Ничего же обидного.
– Нет у меня братьев! Купавой зови, – отрезала девочка.
