Перед ним уважительно расступались, здоровались, кто-то начал говорить что мол, смотрите, какой у нас новый спутник…', и я уже подобрался внутренне, ожидая неизбежных расспросов, а то и ненавязчивой просьбы показать документы, как вдруг…
— Простите, а мы с вами не могли встречаться раньше? Скажем, на каком-то фестивалей? Где-то я вас уже видел…. Сергей, верно?
Он тряс мою руку, поданную чисто машинально, а я усиленно боролся с нахлынувшем на меня чувством от которого колени сделались ватными а перед глазами всё поплыло от мгновенного головокружения — не хуже, чем в тот момент, как я спрыгнул с борта «Штральзунда» на долгопрудненский берег.
Я узнал его, сразу узнал, хотя с тех пор, как мы встречались в прошлый раз, для него прошло не меньше тридцати лет, целая жизнь. А я сам, наверное, остался в его памяти ровесником, таким же, как он — молодым, двадцативосьмилетним, весёлым энтузиастом, охотно впитывающим непростую шлюпочную науку, поющим под гитару у костра туристические песни и пространно рассуждающим о морской истории. А мальчишки и девчонки его клуба смотрят через огонь и заворожённо слушают рассказы о винтовых клиперах, фрегатах парусных шлюпах русских мореплавателей далёкого девятнадцатого века, дошедших до самой Антарктиды…
Володя, похоже, так и остался верен тому делу, которое выбрал для себя ещё в восьмидесятых. Он учил московских подростков морскому делу, сумел как-то провести свой клуб через непростые (это я уже успел понять из мелких оговорок моих собеседников) три десятка лет, ни разу, не спустив паруса, ни в прямом, ни в переносном смысле. Давным-давно выросли и разменяли свои сорокалетия те из его воспитанников, которых я помнил по парусным походам и занятиям где-то на Юго-Западе. Там, в двух старых гаражах на заднем дворе московской школы хранились поставленные на кильблоки шлюпки,в тесном подвальчике, на самодельных, старательно обструганных мальчишескими руками полках стояли старые шлюпочные компасы, латунные секстаны, любовно изготовленные модели парусников из пластиковых наборов московского «Огонька». Стены были увешаны вырезанными из журналов и заграничных календарей репродукциями морских карт, изображениями старинных судов и дощечками с образцами морских узлов, с которыми мы, помнится, проводили занятия по основам такелажа. Когда кто-то из окружающих реконструкторов назвал моё имя, и Володя удивлённо уставился на меня. Секундой позже, прежде чем я успел сообразить, как следует реагировать, в его глазах мелькнуло узнавание.
— Простите, Сергей, а кем вы приходитесь Сергею Баранцеву? Я знал его ещё в конце восьмидесятых, довольно близко…
…А что мне, кажите на милость, оставалось?..
— Я его сын. — ответил я, и по окружающей нас толпе реконструкторов пронёсся вздох удивления. — А вы ведь Музалёв, Владимир… простите, не знаю, как по отчеству?..
— Анатольевич. — машинально ответил он. — Да бросьте, какие ещё отчества… Так вы, что же, от него обо мне знаете?
— Видел на фотографиях с отцовском альбоме — вы там вместе с ним фотографировались на Волге, во время парусного похода на таких же ялах. — я кивком указал на теснящиеся у пирса шлюпки. — Может, и не на Волге, впрочем, я не уверен — мать рассказывала что-то такое…
— Да, хорошие были времена… — он улыбнулся, и вместе с ним заулыбались двое мальчишек и девчонка, стоящие рядом. А я вот, как видите, всё ещё со своими охламонами, под парусами!
Я и это вспомнил, конечно — да особо и память-то напрягать не пришлось, поскольку для меня с тех пор, как я узнал что в тогдашнем ещё «Зюйд-Весте» этот шутливый статус торжественно присваивался новичкам, прошедшим первую парусную практику. Крепки, значит, традиции — собственно, оно и не могло быть иначе, раз клуб пережил без малого треть века и, похоже, загибаться не собирается.
Я слышал, что Серёга — в смысле, ваш отец, конечно, — пропал где-то на Белом море? — Спросил он, деликатно понизив голос.
— Да, в девяносто четвёртом. — кивнул я, наскоро прикинув, сколько времени прошло с нашей последней встречи до «рокового» для Сергея Баранцева-старшего лета девяносто четвёртого. — Я ведь его живым не помню, сколько мне тогда было — меньше года. Только по маминым рассказам…
— А кто ваша матушка? — осведомился Володя. — Может, я тоже её знал? Она с ним в походы не ходила, не знаете?
Вопрос был опасным. Я, конечно, не забыл девушек из педагогического студенческого отряда, которые принимали самое живое участие в тогдашних наших мероприятиях. С кем-то из них у меня намечались романтические отношения, с одной дело едва не дошло до ЗАГСа — но называть сейчас любое конкретное имя было бы, мягко говоря, раскованно. Я ведь не знал, как сложились их жизни после моего исчезновения — а что, если мой собеседник, наоборот, в курсе и я ляпну что-то, не соответствующее реальности? Я откашлялся, выигрывая секунды, чтобы сочинить ответ поубедительнее, и тут стоящий в конце пристани чёрно-белый буксир дважды квакнул гудком. Володя Музалёв вытянул шею, разглядывая через головы окружавших нас парней и девушек, что там произошло.
