Хотя я-то чем от него отличаюсь теперь? Еще года полтора назад я бы плюнул на все эти благороднокровные закидоны да смылся бы тихонько. Выждал бы момент, когда он заснет, и смотался. Потому как своя рубашка ближе к телу, этому меня учила вся предыдущая жизнь.
А теперь?
Сижу вот, думаю о том, как весело и бодро мы шагаем к своей смерти, да еще прикидываю, как на этой дороге друзей прихватить с собой. Таких же идиотов, к слову. Почему? А я не знаю. Как видно, заразился чем-то таким неправильным от Гарольда, Карла, де Лакруа, Луизы и всех тех, кого называю друзьями. С ними все ясно, они такими рождены, но я-то тут при чем?
А может, дело в том, что я неправильное слово произнес? Может, вернее говорить не «друзья», а «семья»? Потому что для человека, который всегда был один и не имел своего крова, слова «семья» и «дом» значат в сотни раз больше, чем для того, кто имел это всегда. Такие, как я, дорожат тем, что приобрели, и знают, что второй раз так может и не повезти. И вот тогда все встает на свои места.
Возможно, я себя обманываю, и люди вокруг оценивают все по-другому, воспринимая меня и друг друга как просто соучеников, которых судьба свела на время вместе. Может быть и такое. Но для меня важен день сегодняшний, а не то, что было или что будет. Я поверил в то, что мы с ними — одно целое. Не сразу, что и неудивительно. Я всегда был один, а окружали меня только те, кому я безразличен, и те, кто хотел моей смерти. Мне понадобилось время, чтобы обрести веру в тех, кто рядом. Но теперь я точно знаю, что им нужен. Не всем, но многим. И готов отплатить гем же. Вот потому я не брошу Гарольда, даже осознавая, что бодро топаю по дороге, в конце которой стоит плаха. Тем более что и в прошлой жизни я тоже шел по ней.
А тем временем Гарольду становилось все хуже. Нет, проснувшись, он изображал бодрость, и я даже почти ему поверил, так шустро он поначалу топал сквозь рощу, а после и по прибрежному песку. Он шутил, бодрился, вспоминал какие-то случаи, которые имели место в те времена, когда он еще не поступил в ученичество к досточтимому Герхарду Шварцу, магу. Вот только по мере приближения к пирсу, который даже в ночной темноте было видно издалека, ноги у него все больше и больше заплетались, а речь становилась все бессвязнее и бессвязнее.
Окончательно я понял, что дело плохо, когда он начал говорить о том, что таких теплых ночей в родной Силистрии в это время года он даже и не припомнит. Каких теплых? У меня зуб на зуб не попадал, несмотря на то что я даже плащ одного из незадачливых убийц накинул на плечи.
У Монброна начался жар, это я понял, как только приложил ладонь к его лбу. От него можно было трубку раскуривать.
— Эй-эй, фон Рут, — дернулся Гарольд и погрозил мне пальцем. — Что за дела? Не замечал за тобой такого раньше. Вот тебе и на, вот тебе и скромник!
А нам еще пять верст в другую сторону идти потом. Он не дойдет. Свалится по дороге.
Значит, придется добираться до этих летних домов на лодке, другого варианта я не вижу. Да все бы ничего, но вот только моряк из меня никудышный. Ветер, правда, попутный, что есть, то есть, но паруса я никогда собственноручно не ставил и судном никогда не управлял. Нет, во время путешествий смотрел, как матросы работают, но одно дело — глядеть и совсем другое — делать.
И еще. Как бы в темноте не проскочить эти самые летние дома. Если бы я хоть раз повидал эту местность, представлял, как они выглядят, может, и смог бы сориентироваться худо-бедно, да и то не факт, не факт… Ночь, опять же. В общем, если Гарольд впадет в забытье, все будет совсем уж печально.
А может, не мудрить? Вот он скиснет совсем, закинуть его на борт, да и рвануть отсюда куда подальше. Мол, выбора не было. Оклемаешься — вернемся.
— Пришли, — сообщил мне Монброн, цепляясь за поручень и с трудом поднимаясь по ступенькам, ведущим на пирс. — Нам прямо и до восьмого пирса.
Ни сторожа, ни ограды тут не было. С ума сойти. Куда тут воры смотрят, неужто они здесь такие ленивые?
Пирс оказался огромным, и лодок тут было очень, очень много. Наверное, под сотню. Самых разных, от солидных, более напоминавших корабли, до небольших прогулочных суденышек, рассчитанных на романтические прогулки с барышней. Под луной, естественно.
Живут же люди!
— Это пирс рода Лавинь, — бормотал Гарольд, быстро шагая впереди меня. — Это — Хольгенов. Эраст, не отставай, мы почти пришли.
И в самом деле, скоро мы свернули в узкий проход, где слева от меня плескала вода, а справа стояла роскошная прогулочная лодка. Ну, с точки зрения Гарольда лодка. Как по мне — это называлось как-то по-другому, более масштабно. Вот только я не знаю, как именно, хоть и вырос в Раймилле. Просто у нас таких красивых корабликов не было.
Белоснежные борта, название «Сокол», сверкающее золотом даже в темноте, и четкое понимание того, что это судно обошлось Монбронам очень, очень недешево. Вещь, сделанную на совесть, видно сразу, причем не важно, что это — курительная трубка или прогулочная лодка.
