— Нет, — покачал головой Форсез. — Пищей для его плоти служат трупы. А пищей для его души — живые. Мое лицо теперь красуется на спине этой твари, а моя душа вечно будет ему служить. Червь забрал их у меня. Остальным повезло, они были уже мертвы, и он их просто съел, кого-то — в ту ночь, кого-то, скорее всего, потом. Просто заглатывал их, как питон. Ам — и труп в его желудке. А меня… Меня он поглощал долго. Вечность. Он смаковал меня как бокал вина, отрывая по лоскутку то от тела, то от души. А потом, с рассветом, уполз за стену, оставив меня на песке. Причем, видимо, в насмешку еще и исцелил мои раны. Мол, иди отсюда, если есть на то желание. Но какие желания могут быть у мертвеца? Нет, я убрел в пески тем же утром, но это был уже не я.
— Так и повесился бы там, — посоветовал ему Монброн.
— Повешусь, — покладисто согласился Форсез. — Непременно. И именно там. Но сначала мне надо убить каждого из тех, кто выжил тогда у стен некрополя. Ну и ваших друзей, за компанию. Пусть их там и не было, но это не важно. Желаний у меня нет, а вот жажда мести — есть.
— Значит, ты не мертвец, — сообщил ему я. — Мертвые не мстят. Они просто всегда хотят жрать.
— Не убей ты тогда Августа — и червь выпил бы его сущность, не мою, — глухо произнес Форсез. — А я бы за это время успел умереть. И все были бы в выигрыше.
— Ну так и мсти только мне, — предложил я. — При чем тут остальные?
— Они были слишком глупы и слишком отважны, — пояснил Форсез, берясь за ручку двери. — Надо было просто сказать «да», но они этого не сделали, а значит, тоже виновны. До встречи, друзья. И вот еще что — у ордена Истины пока к вам нет вопросов. У вас очень хорошие заступники, чьи интересы совпадают в настоящее время с нашими. Но в этом мире нет ничего постоянного, все может измениться. Особенно если учесть, что скоро вы покинете эти гостеприимные края.
И он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Мы с Монброном еще некоторое время постояли молча, а после он подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул в коридор.
— Ушел? — спросил я у него.
— Ушел, — подтвердил мой друг. — Слушай, это что такое сейчас было?
— Если тебе хочется поговорить о том, что мы только что видели и слышали, вовсе не обязательно задавать мне глупые вопросы, — произнеся. — Но изволь — это был вконец спятивший Форсез.
— А, так тебе тоже показалось, что он не в своем уме? — почему-то обрадовался Гарольд.
— Не в своем уме — не то слово, — уставился я на него. — Ты слышал, как он фамилии перечислял? Как молитву богам, с придыханием. И каждую — со своей интонацией. Не удивлюсь, если он это делает каждый день, и не по разу. Как его такого вообще в ордене-то держат и одного на улицу отпускают?
— Ну, в ордене и не такие служат, — резонно заметил Гарольд. — Вон того же Августа Туллия вспомни. Он нашу Флоренс ненавидел только за то, что та глупо пошутила. И убил ее за это. Если всех сопливых девчонок убивать за шутки о мужском достоинстве, то скоро их вовсе не останется.
— Это да, — признал я. — Но тут все совсем плохо.
— Вот потому я сейчас думаю: может, все-таки надо было его задушить? — Монброн подошел к своей кровати, взял с нее шелковый шнурок и проверил его на разрыв. — Выдержал бы. А то имелись у меня сомнения.
— Ты только потому его не убил? — уточнил я. — Из-за сомнений в крепости шнурка?
— Да нет. — Гарольд сел в одно из кресел. — Если бы дело было только в этом. Да и руками, если что, можно шею свернуть, это несложно. Просто я так и не решил для себя, в какой ипостаси от него будет больше вреда — в живой или мертвой. Я и сейчас этого не знаю. То ли надо было эту гадину удавить, пока она не ужалила, то ли нет.
— О том же самом думал, — признался я. — И тоже не знаю правильного ответа. Но одно мне предельно ясно — труп его мы спрятать не смогли бы. Ну не под кровать же его запихивать? И еще — ладно бы речь шла лишь о том, что потом за это ответим только мы. Тут ведь и королю вашему перепадет от ордена, а он на самом деле славный малый. Не хотелось бы навлечь на него вражду с этими ребятами.
— «Славный малый», — фыркнул Гарольд. — Фон Рут, ты все-таки о монархе говоришь, имей к нему почтение. Тут не Лесной край.
— Но я же прав?
— Прав, прав. Ладно, в любом случае все уже случилось так, как случилось. — Монброн взял со стола бутылку, из которой наливал себе Форсез. — Но одно полезное дело этот полоумный для нас сделал. Вот это вино точно не отравлено. Он его пил и не умер.
— Жизни во мне нет, — скорчив страшную рожу, захрипел я, изобразив Виктора, и продолжил уже своим обычным голосом: — Если он мертв, то ему яд всяко не повредит.
— Он безумен, — укоризненно глянул на меня Монброн и начал разливать вино по бокалам. — В остальном он не отличается от тебя и меня.
— Сомнительное сравнение, — не согласился я. — Мы с тобой не самые лучшие люди, это да, но тут ты перегнул палку. Скотиной он был еще до того, как стал уродливым полуидиотом.
