Дух и правда о многом напоминал, впрочем, с горечью подумал Иван. Ведь сам он, Учерьесы, не мылся так давно, что от него пахло примерно так же, как от продуктов жизнедеятельности «бельгийцев». Иван мечтал если не о душе, то хотя бы о возможности растереться снегом, чистым белым снегом, который так мягко ложится на землю в родной Кандапоге... но, увы. В сказке про Русалочку Русалкян, рассказанной Ивану его подчиненным во время войны в Харцхаке, все оказалось правдой! В Москве даже снег оказался грязным и отвратительно неприветливым! И умываться им не имело никакого смысла, только сильнее испачкаешься. Иван грустно покачал головой и, заслышав шаги первой прохожей, торопившейся на первый поезд, приготовился.
Следовало постараться!
Ведь вчера он не справился с управлением коляской, отчего механизм пришлось чинить, и босс трудового коллектива, Зильбертруд, психанув, обещал «наказать Учерьъесы рублем». По словам Зильбертруда, новенький в бригаде оказался самым тупым и непонятливым в техническом плане. Со вздохом Иван подумал, что шеф в данном случае прав. Ведь ему, Учерьъесы, никак не давалось управление инвалидной коляской, этим чересчур сложным механизмом, который Зильбертруд, по его словам, «увел» из квартиры какого-то «старорежимного «очкарика». Не то, чтобы Иван всерьез боялся угроз Зильбертруда, ставшего Учерьъесы в Москве отцом родным, и спасшего Ивана не только от военной полиции (факт дезертирства с войны в Харкцхаке никто не отменял), но и от голодной смерти. Он просто в глубине души чувствовал огромную признательность к этому большому мужчине с маленькими глазками... мужчине, сколотившему в метро бригаду нищих — все происходило законно, по лицензии московской мэрии, что заботилась как о развлечении горожан, так и о поступлениях в бюджет — и который мужчина, несмотря на вспыльчивый характер и привычку, вспылив, пускать газы, обладал и добрейшим сердцем.
Молдаване-паралитики, нанятые в бригаду прошлым летом, так и говорили:
● - Зильбертруд-то наш добряк, - говорили они, подергивая лицевыми мускулами и пуская пену изо рта. - Без ЗильбертрудА на Москве не выловишь и рыбки из пруда.
Молдаване, древний мудрый народ, которому РФ по репарациям подарила 10000 млн тонн золотом (просто их украли в Молдавии свои Зилибертрудяну, поэтому простым молдаванам пришлось ехать работать в Москву, как раньше) как всегда были правы.
Зильбертруд знал в Москве, и, что важнее, в мэрии Москвы, все, всех и вся. Потому их, как его называл сам начальник,
В общем, решил Иван, сегодня надо заработать, чтоб заплатить и в obshak и за починку коляски и порадовать толстяка. Потрудиться и за себя и за того парня, подумал Иван, вспомнив чудовищное пузо Зильбертруда, которого вся бригада, включая цыган-лилипутов, любовно звала Львович.
... Показалась первая прохожая. Хрупкая, стройненькая москвичка цокала своими трогательными каблучками по плитке, уложенной рязанскими гастрабайтерами, которых монголы ввозили по трудовым договорам с мэрией Москвы. Девушка прижимала к груди какую-то книгу — москвичанки вообще много читают, отметил Иван с недоумением — и мечтательно смотрела вдаль. Учерьесы дождался, когда стройные девичьи ноги в колготках типа леггинсы (богатая!) поравняются с его коляской и заныл:
● Ветерану войны в Харцаке... Подайте... Вырвался чудом из окружения... Подайте Будды и его многонациональных святых ради барышня...
Ножки остановились, Иван, не поднимая головы, ждал.
Маэстро Зильбертруд учил ни в коем случае не устанавливать прямой зрительный контакт с тем, кто подает, пока подающий роется в кошельке. Посмотреть в глаза следовало, когда человек протягивал руку с милостыней. Как правило, это срабатывало. Подающий, устыдившись размера милостыни, каков бы он не был, добавлял к подаянию еще чуть-чуть. Девушка, покопавшись в сумочке, протянула Ивану смятые купюры. Учеръёсы, профессионально не глядя на деньги, быстро прикинул размер подаяния — ничего себе, двадцать три костромских лата! - и начал потихонечку раскачивать коляску, протягивая в то же время руку навстречу девушкиной. В момент встречи рук — когда Зильбертруд обучал новичков этому фокусу, то всегда показывал какой-то грязный листок с полуголыми мужиками, тянувшими друг к другу пальцы и болтал о какой-то
