И Учерьъесы Сугона слушал. Тем более, в квартире, где собиралось много городских сопротивленцо, в перерыве в середине лекции давали кошачий корм и молоко, и потому было тепло и напержено. Уходить оттуда совсем не хотелось. Да Учерьъесы и совершенно некуда было идти. Как и в тот день, когда он, зайдя в квартиру, обнаружил проклятущую проститутку Алевтину скачущей на волосатом кавказском чекисте...
Учерьесы зажмурился и постарался отогнать видение, чтобы не появилась эрекция. Постарался поскорее вернуться в прошлое, но уже чуть-чуть в прошлое в будущем по отношению к прошлому о котором думал только что — паст ин за паст, придумал он новое слово для кандапожско-русского словаря — а именно, на дождливую и холодную москвабадскую улицу, куда Иван выбежал, сломя голову.
Там он бродил несколько часов, до самого наступления комендантского часа, когда пришлось заползти в какую-то нору под обломками разбомбленного налетом суздальской авиации — периодически воздушный шар суздальчан появлялся над Москвой, сбрасывая гранаты и просто металлические гири...
В этой норе Иван провел несколько недель, постепенно погружаясь с самого дна отчаяния на еще более глубокое дно — пробил! подумалось ему — равнодушия и безразличия ко всему, даже к своей судьбе. Прикрытый куском грязной ткани, подобранной в обломках, Иван тихо угасал, глядя на штиблеты и копыта просвещенной москвабадской публики, гуляющей по проспекту в минуты отбоя воздушной опасности, и глаза его постепенно закрывались... В один из таких моментов, конечно, появился и проклятущий Борода. Он сидел за круглым столом овальной формы, который стол накрывала скатерть типа Гжель, без, почему-то, бороды, зато с лихо закрученными длинными усами, от которых благоухало.
● Сандаловое масло, - буркнул самодовольно он, не глядя на Учерьъесы и печатая что-то на стареньком ноут-буке, который даже Ивана поразил своим допотопным видом.
● Ну а khule, за обоих-то за частную школу платить, - буркнул Борода уже огорченно, но все так же не глядя на Ивана.
После чего встал, потянулся и, глядя задумчиво в окно, за которым плясали листья клёна, сказал:
