Кто-то хмыкнул. Но никто не засмеялся, кроме меня. Даша удивленно и обиженно взглянула на меня.
— Вы сказали, чем меньше, тем лучше.
— А что, разве что-то не так? — воинственно вскинулся Тамарин.
— А что, это ты писал?
— Нет, ну просто это ёмко…
— Тамарин, знаешь, за что ты мне нравишься, несмотря на то что ты организовал акцию протеста против меня и моих колов?
Дима Тамарин взгляда моего не выдержал и стал вызывающе смотреть на стену, где висели портреты всех великих мыслителей-страдальцев нашей культуры, кому не давали покоя чужие страдания, написавших за девятнадцатый век энциклопедию человеческих страстей, мук, размышлений о вечных, истинных в любую эпоху трагедиях человеческого бытия. Потому что человек не меняется. Суть человеческая остается та же. Меняются костюмы, прически, приспособления для приготовления пищи, для общения с себе подобными, для убыстренного передвижения по земле, меняются представления о пространстве-времени, устройстве микро- и макрокосма, меняется степень зависимости человека от высших сил и представление о них. Но сам человек, его боль, надежда, вера, любовь, ненависть, ревность, подлость, разочарования, восхищение, мечты, обман, прощение — это не меняется. Герои Аристофана, Шекспира, Пушкина, Достоевского, Хемингуэя и Булгакова страдали, любили, смеялись и плакали по одним и тем же причинам.
На мой вопрос Тамарин хамить не стал — уже прогресс.
— Ты мне нравишься за то, что ты мыслишь, это раз. Хотя, надо признать, все великие негодяи были мыслящими людьми. И еще ты мне нравишься за то, что ты знаешь слова и умеешь их употреблять. Заметь, тебя лично ни великим, ни негодяем не считаю. Не бери это точкой отсчета для дальнейших действий.
— Но вы… — повернулся наконец ко мне покрасневший от моих слов Тамарин.
— Всё, Дима, много чести, извини. Не дойдем до сути. Вместе с Дашей к доске идут… — Я посмотрела на детей, выбрала девочек, которые совсем уж не прятали глаза, была надежда, что они хотя бы пробежали краткое содержание. — Настя, еще одна Настя и… Гриша. Каждый берет себе по четверти доски и перечисляет, не глядя на других, героев романа, которых помнит.
Дети, пересмеиваясь, перешучиваясь, пошли к доске. Что я хочу доказать? Что никто из них не читал романа? Не читал, почти точно.
— Поднимите руку, пожалуйста, кто действительно читал роман. И будьте при этом осторожны, врать не нужно, будет потом сложно. Весь роман или хотя бы главы. Я такой же умелый пользователь Интернета, как и вы, уверяю вас. Я просмотрела сайты, где дается краткое содержание романа. Сайтов много. А текст там один и тот же. Три первые строчки и последнюю фразу нам сейчас зачитала Даша.
Дети сидели молча, руку никто не поднимал.
Потом Вероника, не поднимая руки, сказала:
— Я начала читать, сначала было даже интересно, загадочно. А потом я стала путаться, очень много разговоров ни о чем…
— Мыльная опера! — констатировал Тамарин, с удовольствием потянувшись.
— Поприличнее веди себя, Тамарин, — попросила я. — Не в пижаме на кухне у себя сидишь.
— Ладно, — на удивление покладисто ответил тот. — А опера правда мыльная.
— Потрясающая тема! Тамарин предложил нам потрясающую, сложнейшую тему, которая потянет не то что на курсовую работу, а на диссертацию. Сейчас мы только с вами ее правильно сформулируем… Допустим, так: «Роман Достоевского „Униженные и оскорбленные“ — мыльная ли опера и почему».
Кто-то недоверчиво засмеялся, Вероника спросила:
— Вы серьезно, Анна Леонидовна?
— Серьезнее некуда. Мы давайте с вами сочинение писать не будем, бесполезно. В Интернете вы этого не найдете, сами не справитесь, получите колы и двойки. Мне это неинтересно.
— Уровень успеваемости в школе… — встрял Тамарин.
Я отмахнулась:
— Дим, не нарывайся, сейчас вообще не про то разговор. Неинтересно мне читать ахинею, которую вы пишете, а вам бессмысленно ее писать. Мы поговорим в живую. Примет участие каждый. Говорящий, разумеется.
— Это вы нас сейчас оскорбляете? — Тамарин не мог успокоиться после того, как я сравнила его с великими злодеями мира, сидел все такой же красный и возбужденный. Нет. Неверно. Тамарин встрепенулся от неожиданного интеллектуального поворота нашего урока, оттого что я разговариваю с ним не как с врагом, а как с равным соперником по разуму, по крайней мере, это ему льстит, его вздергивает. Он не красный и перевозбужденный. Он разрумянился от волнения, удовольствия, растерянности.
