— Я вас сейчас тормошу, чтобы вы не спали и не тухли, изучая, кем вы были в прошлой жизни — вампирами, трехглазыми монстрами или пожирателями трупов. Я вчера действительно просмотрела все сайты, где вам предлагают краткое содержание романа Достоевского. И заметила, что в расчет на уровень развития четырнадцатилетних подростков там на полях соответствующие ссылки. Можно посмотреть, как именно едят трупы людей и животных, можно еще что похлеще посмотреть, да, Чичерина? — окликнула я девочку, которая, расстегнув пуговки на блузке ниже лифчика, красного, расшитого черными или темно-синими цветочками, сидела и смотрела на красивого Егора, который довольно внимательно слушал меня, и старательно облизывала и облизывала губы, накрашенные липкой, несмывающейся помадой.
Может, я и несправедлива в своих мыслях. И глупая маленькая Чичерина не переходит по ссылкам, на которых старый дядька с обвислым брюхом сладострастно имеет двенадцатилетнюю девочку, названную в клипе «его дочерью». Я надеюсь, что это видеомонтаж. Даже меня кто-то заставляет думать — правда ли есть такая маленькая, худенькая девочка, всего года на три старше моей Настьки, которая сняла трусики и на камеру занимается отвратительным сексом с каким-то пожилым, давно потерявшим себя человеком.
Она, наша Чичерина, не виновата, что, честно открывая в Интернете «краткое содержание романа Достоевского», натыкается на картинки, даже описывать которые, например, моей маме я бы не стала. Мама никогда не прочитает уже моих книг, если я буду еще их писать, работая в школе, и мама никогда не увидит и не услышит того, что в открытую произносится и показывается сейчас. Все те, кто успел уйти из жизни до начала нового тысячелетия, остались в другом мире. Я убеждена и готова, как говорили в Древней Руси, дать руку на отсечение, что мои родители не знали, не видели и не хотели знать ничего о порнографии. Они любили друг друга, сильно, искренне, крайне редко ссорились, они любили нас с Андрюшкой, уделяли нам всё свободное время, они очень много работали, оба, у них были хорошие друзья, они были правильные, чистые, нормальные люди иной эпохи. Они читали Астафьева и Шукшина, выписывали «Новый мир» и «Науку и жизнь», спорили о романах Бондарева и Распутина и фильмах Германа, они загадочно уходили иногда в Консерваторию и приходили необычные, отстраненные, они пели с друзьями романсы и хорошие бардовские песни… Я не идеализирую ни своих родителей, ни то время. Но что греха таить — ни порнографии в открытом доступе, в любом виде, ни узаконенного мужеложества и настойчивых разговоров о нем, ни гей-культуры, ни вампиризма и трупоедения, как рода увлекательнейших приключений для глупых маленьких детей, предлагаемых современной субкультурой, в ту эпоху, когда я росла, а мои родители жили, любили, работали и растили детей, не было.
И ведь эти клипы, зазывные картинки, эпитетов к которым нет, они просто нечеловеческие, ставит конкретный человек. Человек, у которого, возможно, есть мать, которому бывает больно, который чего-то боится… Для меня это за гранью разума. И винить этих бедных детей, чье детство омрачено знакомством с самыми не то, что неприглядными, а омерзительными, тошнотворными сторонами человеческого общества, со всем его нездоровьем, душевным и физическим, со всеми больными грёзами, грязными фантазиями, — нельзя. Ведь я не виновата, что до поры до времени искренне верила в то, что когда-нибудь наступит коммунизм, отменят деньги, каждый будет работать на радость себе и пользу людям, прекратятся войны и болезни, Земля будет чистая, а жизнь счастливая для всех. Так и эти дети не виноваты, что растут, видя, слыша, чувствуя больные фантазии других людей. Можно думать, что мир — это трупоеды, групповой секс и семьи, состоящие из двух пап и зачатых в пробирке детей. И не просто так думать, а четко себе представлять, как выглядит пожирание гнилой плоти, извращенный половой акт и соитие двух мужчин. Чем напитаешь голову, чем ее наполнишь, то в ней и будет. Ни Чичерина, ни Семенова, ни даже Громовский не виноваты, что их детство отравлено. Они больны, им плохо. Их тошнит этими чужими фантазиями. Они заразны — и фантазии, и Громовский вместе с другими такими же пострадавшими детьми. Они заражены, облучены — как угодно. Им нужна помощь, а не порицание.
— Ан-Леонидна!
В классе раздался хохот. Я обернулась на доску.
Вспотевший Гриша оттирал пиджак от мела испачканной мелом рукой. Чем больше оттирал, тем больше пачкался. И все смеялись. Стоявшая рядом Настя хотела помочь, стала чистить Гришу губкой. А все хохотали. Я же прочитала, что написали дети. И тоже стала смеяться.
Все девочки перечислили три одинаковых имени, в разном порядке: «Наташа, Алеша, Катя», Гриша написал только одно — Имхотеп.
