Далекий монастырь был богат. Перед последним побегом до Нечая доходил слух, что земли, богатые железной рудой, у монахов собираются отобрать и поставить там завод с большими домницами. Монахи не хотели знать никаких новых начинаний, они и соль добывали, как триста лет назад, и низкие, мелкие домницы до сих пор раздувались ручными мехами, с одного края, отчего железо у них получалось плохое, нековкое, хрупкое, а варить чугун не хватало тепла. Царям требовался чугун, и государственные люди выискивали руду все дальше и дальше на востоке. А тут – разработанный рудник, и ветхозаветные способы добычи.
Нечай лежал и всматривался в темноту, вслушивался в мирные звуки дома и зябко кутался в тулуп, хотя печь дышала жаром. Сердце бухало так, что над ним вздрагивали ребра, болело лицо, и трещала голова. После ужина Нечай действительно часок посидел с племянниками, показывая им буквы, и теперь, чтоб отвлечься, начал думать об их обучении – мысли о ямах, рудниках и монастырских землях давили на него слишком тяжело.
Мишата посмеялся над Надеей, которая тоже хотела учиться писать, да еще и пустила слезы в три ручья, услышав, что ее дело бабье – вышивать себе приданое. Зато она слушала Нечая, затаив дыхание, в то время как мальчишки хотели немедленно начать портить перья и бумагу – запоминать названия букв им совершенно не нравилось. Нечай хорошо помнил, как учили его, и думал, что ему не составит труда повторить это на племянниках. Только в первый же час с детьми он понял, что принуждать их к чему-то ему не хочется, и зубрить названия букв – занятие глупое и скучное. Они хотели сразу: что-то прочитать, что-то написать. И Нечай успел показать им только аз и буки, как ему в голову пришло составить из них слово «баба». Племянники хохотали и карябали перьями по бумаге, а потом скакали по избе, показывая свои каракули бабушке и родителям. Груша тоже писала вместе с ними – лишить ее такого удовольствия не посмел никто, и Нечаю мучительно хотелось ей объяснить, что означает это слово, но он не находил пути.
В школе сначала выучивали все буквы, потом запоминали слоги, которые они образуют, и только потом из вызубренных слогов складывали слова, читая молитвослов. И слова в писании совсем не походили на то, как говорят люди на самом деле. Хоть Нечай и был хорошим учеником, ему до сих пор вспоминалось, с каким трудом азбука укладывалась у него в голове, какими непонятными и запутанными казались способы складывать буквы между собой, и как коряво звучали первые слова, которые ему удалось прочитать. Да он просто не понимал, что это означает!
Шум внизу отвлек его от воспоминаний – с сундука потихоньку поднялась Груша, но не пошла на двор, а начала наматывать на ноги онучи. Нечай не видел ее лица, только светлые полоски ткани в темноте, и слышал сосредоточенное сопение. Полева вешала свой полушубок при выходе в сени, чтоб дети ночью не ползали по дому в поисках своей одежды, и не скакали по холоду в одних рубашках. Там же она оставляла опорки. Однако Груша обулась в лапоточки – значит, собиралась не на двор, а дальше – в опорках далеко не уйдешь. Нечай услышал, что она надевает полушубок Полевы, потом скрипнула дверь и быстрые шаги застучали по лестнице с крыльца.
Он долго прислушивался, надеясь, что девочка быстро вернется, но так и не дождался. Зачем она ходит туда по ночам? Что она там делает? И почему не боится? Что она знает о тех, кто живет в лесу и ходит ночами вокруг брошенной бани?
Нечай задремал, ему казалось – ненадолго, но проснулся от шума в избе: Мишата собирал семью в церковь. Малые, разбуженные до света, хныкали, а старшие дети канючили хлебца. Но брат оставался непреклонным – к причастию надо идти голодными. О том, что перед исповедью положено поститься, он не догадывался, и Нечай не стал его огорчать.
Полева одевала деток в праздничные рубахи, причесывала русые, кудрявые головки, вытирала носы. Надея и Груша прихорашивались сами, заглядывая в зеркальце размером с ложку. Мама повязала на голову новый платок и тоже незаметно подошла к зеркальцу, надеясь там что-нибудь рассмотреть. Мишата начистил сапоги до блеска и повязал расшитый шелком кожаный пояс – его он надевал только по воскресеньям.
– Нечай! – потряс он брата за плечо, – пойдешь в церковь-то?
– Неа, – Нечай повернулся на другой бок.
А ведь Туча Ярославич обещал проверить… Ну и пусть проверяет. Спасибо Радею – отговорка есть.
– А что?
– Куда с такой рожей по улицам ходить… – буркнул Нечай, – и голова болит.
– У тебя каждый раз что-нибудь… – недовольно проворчал Мишата, но настаивать не стал.
Полева только обрадовалась – ей не хотелось брать с собой младшего мальчика, в церкви он неизменно просыпался и вопил. Оставить же младенца дома одного она побаивалась.
– Сыночка, какой же дьякон из тебя будет, если ты в церковь не ходишь? Люди-то что скажут? – мама не настаивала, просто спросила.
– Мам, ну не надо, а? Что люди скажут, когда меня с таким лицом увидят?
– И то правда… – с облегчением вздохнула мама, – и нога у тебя болит – куда ж идти-то!