– Ерунда? – Мишата встал и заходил перед печкой туда-сюда, – на нас сегодня в церкви все оглядывались. А на рынке, к кому не подойдешь, шептаться перестают и смотрят – жалостно так. Нет, братишка, это не ерунда. Того и гляди, сход соберут, и тогда либо смерть тебе, либо вечное изгнание. Понимаешь, о чем говорю?
– Мишата, но это же дурь! Ты что, не видишь? Какой из меня оборотень?
– Я-то, может, и вижу. Так ведь я чуть было не поверил! Посмотри: богохульные речи ты говорил, в лес ходил и ничего не боялся, в бане с девками гадал, когда человека там убили, с Тучей Ярославичем на охоте в живых остался. А еще, знаешь историю какую рассказывают? Будто ты Дарену замуж за себя идти неволил. «Ты, говорит, не видишь, кто я такой?» – «А кто ты такой?», а ты, будто, промолчал и посмотрел со значением, и глаза у тебя зеленым светом засветились. Было такое?
– Ничего себе! – Нечай покачал головой, – гладко девка рассказывает!
– Это не она придумала, это тятенька ее. Курьих ее мозгов на такое бы не хватило, – Мишата махнул рукой, – вчера же весь Рядок толковал, что ты Дарену опозорил, так он вот что придумал! Будто не она к тебе, а ты к ней подкатывал, да еще и пугал. А он от дочери тебя хотел отвадить, вот причину и нашел, чем ты ему в зятья не годишься.
– Мишата, но это же всем и так должно быть ясно, что ты переживаешь-то? Я вот тоже слух пущу, что Дарена ведьма.
– Не скажи… А людям только дай языки почесать! Все припомнят! И наш с тобой разговор вчерашний, утренний, посреди улицы, припомнили. И в церковь ты не ходишь, и над Афонькой смеешься, и дьяконом быть не желаешь, а все потому, что оборотню в церкви плохо, действует на него святые иконы и крестное знамение. В кабаке говорил, что оборотень чеснока боится?
– Говорил…
– И что ты сам его боишься, говорил?
– Да я ж не в том смысле! – Нечай снова качнул головой и рассмеялся, – Афонька чеснок трескал и на весь трактир им вонял!
– А поди теперь, объясни, в каком ты смысле это говорил. Каждое слово твое перетирать станут, все против тебя повернут. Да еще и от себя добавят. И как ты в лес по ночам ходишь, и как кровь у младенцев сосешь, и как детей на болото заманиваешь. Кто детям про охоту на оборотня рассказал?
Нечай опустил голову:
– Ну и рассказал…
– А они ее уже успели по всему Рядку разнести.
– Да Мишата, все это такая ерунда… Поболтают и перестанут.
К обеду вернулась Полева, и по дороге изловила сыновей, которые есть теперь не хотели, а хотели играть с ребятами.
– А нам на улице все завидуют! – гордо рассказывал Гришка бабушке, – что мы грамоте учимся.
– Правильно завидуют, – кивала мама, – вы только учитесь как следует, дядю слушайтесь.
Она тоже гордилась – и Нечаем, и тем, что внуки ее станут грамотными. А Нечай подумал, что смысла в этом нет никакого: он не видел ничего хорошего в переезде в город, где грамота могла бы пригодиться и действительно обеспечить кусок хлеба, да еще и без большого труда. Жизнь в городе была куда скудней, чем в вотчине Тучи Ярославича. Другое дело – арифметика. Вот что точно всегда понадобится в Рядке. Как-то арифметику он из виду упустил.
– Мы бабу им показывали, как пишется, – вставил Митяй.
– Федька-пес так на нас разозлился, что тятьке пошел жаловаться, – продолжил Гришка.
– На что ж жаловаться? – не поняла мама.
– На нас… А Ивашка Косой над нами смеялся, но мы ему наподдали как следует, – Гришка хохотнул и добавил разъяснение, – чтоб не смеялся!
Мишата сдвинул на это брови:
– Зачем с соседями ссоритесь? А?
– А что он смеется? – Гришка скуксился и посмотрел исподлобья – отца он побаивался.
– За Ивашку Косого заступиться некому, – строго ответил Мишата, – не хорошо сироту обижать.
Ивашка Косой был единственным сыном у давно овдовевшей матери, Косой Олёны. На самом деле, глаза она имела нормальные, ясные и несчастные, а прозвище осталось за ней от мужа, который действительно косил на один глаз. Ивашка унаследовал от отца это замечательное свойство, но не столь явно, и с виду походил на зайца: крупные зубы, выпирающая вперед верхняя губа над маленьким подбородком, плоский нос и суженые, сдвинутые к носу глаза.
Олёна тоже поглядывала на Нечая с интересом, хотя он помнил ее девкой на выданье, когда уезжал учиться. Дом ее, прежде крепкий и большой, почти развалился, и проезжие в нем теперь останавливаться не хотели. Идти в дворовые она не желала и перебивалась помощью на постоялых дворах, где ей перепадали не столько монетки, сколько сытная еда. Мужики с улицы жалели ее, и подсобляли иногда по дому, с дровами – не могли смотреть, как баба на себе тащит из лесу тонкие стволики сваленных елок, а потом пилит их в одиночку. Поточить и подправить инструмент, отдать одежду с выросших детей для Ивашки, подарить что-то не годное на продажу – умереть в нищете Олёне бы не позволили. Ивашка же рос наглым и изворотливым пацаненком, и никто не видел, чтоб он помогал матери, хотя ему исполнилось одиннадцать лет. Олёна ругала его, иногда шумно и злобно, могла и поддать, но любила сынка – единственный свет в окошке.