Пасмурным мартовским днем Ира, которую теперь все чаще называют Ириной Игоревной, идет между полок супермаркета, толкая перед собой тележку: бутылка итальянского вина «Монтепульчано», круглая коробка французского сыра камамбер, упаковка испанской ветчины хамон. Магазин заполнен радостно гомонящей, возбужденной толпой: то ли закупаются к праздничному уикенду, то ли готовятся отмечать сегодня вечером всем офисом – у одной Иры нет никаких планов, ни гостей, ни вечеринок, уж точно – никаких отмечаний на работе: никогда она не хотела ходить на службу, да никогда, собственно, и не ходила.
Какая еще служба, какая работа? Некогда было, жизнь ведь такая быстрая, стремительная, зима на Домбае, лето в Сочи, бархатный сезон в Коктебеле… редкие наезды в Москву, а там только и помнишь ночные такси, ресторан ЦДЛ, «Метрополь», «Националь», мастерские художников, гримерки театров, орущие трибуны на бегах, хрусткие купюры в кассе… только успеваешь бросать в чемодан платья, джинсы и широкие свитера, переезжая из квартиры в квартиру, сбегая от одного мужчины к другому. Галерея лиц застойной Москвы: знаменитый центрфорвард, способный молодой актер, эстрадный гитарист из «Москонцерта», композитор, входящий в моду, пройдошистый антиквар, известный фарцовщик… В семидесятые и восьмидесятые Ира знала
Порвав с очередным любовником, приезжала к отцу, он качал головой, повторял: «Ира, Ира, что же ты с собой делаешь! Ты же ребенка совсем забросила! А мальчику ведь нужна мать!» – а она передергивала худыми плечами, кривила яркие губы, говорила: «Да я его видела в прошлом месяце, все у него хорошо, дай мне лучше денег, я себе квартиру сниму, не буду же я с вами жить!» И отец, вздохнув, уходил в кабинет и возвращался с пачкой купюр – а куда бы он делся, когда он ее, Ирину, квартиру подарил Валерке, а тот устроил там свой притон! Вот никогда Ира не могла понять, как так вышло: Валера спал со всеми подряд, а родители все равно считали шлюхой ее? Мама так и говорила: «Из-за того, что ты ведешь себя как шлюха, у папы могут быть неприятности!»
Неприятностей не случилось – случилась перестройка, и всем стало без разницы, чья дочь с кем спит. Похоже, даже слово «шлюха» перестало звучать оскорбительно, и во время Ириного очередного вынужденного визита в родительскую квартиру мама сказала: «Знаешь, может, ты и правильно жила все эти годы… я вот твоему отцу никогда не изменяла – и что теперь?» А что теперь? Папа зачем-то занялся бизнесом, приватизировал на себя какой-то завод в провинции, пропадал там неделями, ну и понятно, что́ мама себе представляла: бани, девки… «Да отцу седьмой десяток пошел, что ты себе выдумываешь, какие бани!» – отвечала Ира, хотя, конечно, знала: мужики и на седьмом десятке все такие же кобели, как на третьем или четвертом. Но папа, кстати, никогда не был по этой части – наверно, в самом деле мама зря себя растравляла, лучше бы следила за собой, а то растолстела так, что смотреть страшно.
А вот Ира в свои сорок оставалась худой, поджарой, загорелой… и, несмотря на заполнивших Москву жадных провинциалок с длиннющими ногами и пятым размером, всегда находились мужчины, которые прежде всего ценили в женщине стиль, а Ира умела присесть у стойки с сигаретой, зажатой между тонкими пальцами, небрежно перекинуть ногу на ногу, выпустить из ярко-алых губ полупрозрачную струйку… а потом ночное такси уносило ее в следующий клуб, только недавно открытый кем-нибудь из старых знакомых. «Эрмитаж», «Белый таракан», «Пилот»… Хорошее было время!
Длинная очередь в кассу, перед Ириной Игоревной – двое молодых парней, темные в полоску костюмы, тележка до краев набита едой и бухлом.
– Главное – не забывать им подливать, – говорит один.
Второй кивает:
– Помнишь, на Новом году?..
Оба смеются.
Новое поколение, офисные клерки. Ира смотрит неприязненно. Похоже, у них не было молодости, сразу отправились штурмовать карьерные лестницы госкорпораций, нефтяных компаний и юридических фирм. Те, кто постарше, успели позажигать в
Ира надсадно кашляет, закрывая рот ладонью. Молодые люди оборачиваются:
– Женщина, проходите, мы вас пропустим, – предлагает тот, который вспоминал Новый год.
Ира сдержанно улыбается. Как так случилось, что она теперь не знает – ее пропускают потому, что хотят познакомиться, или потому, что считают старухой? Ну да, когда ей было тридцать, женщины за пятьдесят тоже казались ей старыми.
