– Имеется в виду воскрешение Волан-де-Морта и третий срок Путина, – пояснил он. – Такая двойная шутка, понятно?
Света воскликнула:
Егор уходил с площади мрачный и надутый: было понятно, что революции не случилось, митинг закончится ничем. Андрей, напротив, был доволен – все целы-невредимы, ни провокаций, ни винтилова.
Ближайшие кафе были забиты, и Андрей уговорил голодных ребят поехать к нему – все-таки очень не хотелось пропускать занятие.
В понедельник Феликс подошел к Андрею:
– Ты молодец, что привел учеников. Надо будет в следующий раз у нас в лицее тоже ребят организовать.
Андрей рассмеялся:
– Да ну, я на самом деле во все это не верю. Что, они все реально хотят революции?
– А ты нет? – удивился Феликс.
– Я – нет, – ответил Андрей, – и ты тоже нет.
Феликс удивился:
– Да ладно! Это же как двадцать лет назад: «Асса»,
– Что ты несешь? – с раздражением спросил Андрей. – Мы же учителя, мы должны верить в образование, а не в революцию. Сам же знаешь: где революция – там насилие, кровь и регресс.
– Мы живем в новом веке, – сказал Феликс. – Двадцать первый век – век бескровных, цветных революций.
Андрей снова рассмеялся, не приняв его слова всерьез, и вспомнил этот разговор только через неделю, когда Феликс вывесил в школьном вестибюле плакат, призывающий школьников и учителей 24 декабря выйти на проспект Сахарова.
И вот Андрей сидит на кухне, пьет обжигающий чай (хотя предпочел бы, конечно, выпить водки) и рассказывает бабушке Жене о том, как буквально за месяц
– А что будет, если кто-нибудь из детей послушает тебя, дурака, и пойдет на митинг? А там с ним что-нибудь случится? Ты забыл, что наш приоритет – это безопасность учащихся!
– Я-то был уверен, что наш приоритет – это открытость и демократия, – ответил Феликс. – Вы же сами всегда говорили, что мы должны воспитывать свободных людей! То есть тех, кто сам может принять решение, идти на митинг или нет.
Когда после уроков Марик собрал учителей и объявил, что уволит любого, кто будет призывать школьников к участию в уличной активности, Феликс и еще несколько молодых учителей сказали, что готовы быть уволены и не собираются подчиняться распоряжениям дирекции.
– Понимаешь, Марик и другие основатели считают, что главное – сохранять лицей, – объясняет Андрей Жене, – старые учителя говорят, что политике, как, например, религии, не место в школе, а Феликс и часть молодых учителей – что в такой переломный для страны момент мы должны широко открыть двери лицея для политических дискуссий… Короче, слушая его, я чувствовал себя внутри фильма Годара про 1968 год.
Андрей отпивает чаю, раздумывая, знает ли бабушка Женя, что такое 1968 год, а она тем временем спрашивает:
– И что случилось 24 декабря?
Андрей усмехается:
– Все случилось до 24 декабря. Марик на следующий день объявил детям на общем собрании, что если хотя бы один пойдет на митинг и будет там задержан, лицей закроют. Поэтому он призывает всех проявить ответственность и никуда не ходить. Ну и никто не пошел, насколько я знаю.
– А лицей правда закрыли бы?
– Могли закрыть, а могли и не закрывать, – пожимает плечами Андрей. – Откуда я знаю? Никто же не пошел.
– Но если все обошлось, – спрашивает Женя, – почему ты сидишь здесь такой убитый?
Андрей вздыхает:
– Понимаешь, бабушка, на самом деле ничего не обошлось. Четвертого февраля будет еще один митинг, и ко мне уже приходили дети из моего любимого одиннадцатого и сказали, что пойдут в любом случае. Более того, они сказали, что пойдут именно потому, что полтора года читали со мной русскую литературу и мои уроки убедили их, что они должны противостоять злу и не позволять собой манипулировать.
– А ты учил их, что…
Андрей всплескивает руками:
– Ну разумеется, я учил их, что люди должны противостоять злу и не позволять собой манипулировать! Но я же не знал, что кто-то решит, будто противостоять злу надо в форме массовых выступлений, а манипуляцией окажется то, что говорит им Марик!
– То есть ты хочешь понять, как теперь убедить их никуда не ходить? – спрашивает Женя.
