Первые месяцы Андрей не понимал, насколько удачно он справляется с этими задачами. Он спрашивал коллег, но они отмахивались и говорили, что ему не нужна их оценка, а нужна оценка учеников. Как же я её узнаю? — недоумевал Андрей, но в конце первого семестра всем школьникам раздали анкету, в которой они должны были оценить работу своих преподавателей. Это была ещё одна лицейская традиция, сохранившаяся с самых первых лет. Основоположники гордились ей, учителя–профессионалы считали популистским заигрыванием, а молодёжь воспринимала как нечто само собой разумеющееся.
Результаты оглашались на новогоднем празднике в присутствии всех учителей и учеников. Выпускной класс поставил Андрею четвёрку с минусом, а зато десятый вывел его в топ из трёх самых высокооцененных учителей. Андрей и радовался, и недоумевал — почему так различаются оценки?
— К разным классам нужны разные подходы, — пожал плечами Марик. — С кем–то получается, с кем–то — нет. Многие у нас считают, что эти отметки ничего не измеряют на самом деле, а важно только, как ученики усвоили материал. Я так не думаю, конечно, но… Да и вообще, четвёрка — тоже хорошая отметка, для первого года так просто превосходная. Продолжай работать — и все получится.
Андрей так и поступил, и в конце концов ему удалось отвоевать назад «минус»: в финальном майском опросе одиннадцатиклассники поставили ему твёрдую четвёрку.
Так прошёл первый год в лицее, ещё один счастливый год в жизни Андрея Дымова.
Наступила осень 2011 года, за ней пришла зима.
Несмотря на загрузку в лицее, весь прошлый год Андрей по субботам продолжал занятия со своей группой. Осенью 2011 года его ученики перешли в выпускные классы, поэтому в мае Андрей сказал, что хорошо поймёт, если они решат сконцентрироваться на подготовке к ЕГЭ и экзаменам. К радости Андрея, осенью их покинул только один из учеников, так что им удалось сохранить вполне рабочую группу из четырёх человек: три девочки и один мальчик.
Этот год Андрей решил посвятить русской литературе второй половины двадцатого века, в том числе книгам, которые они с Аней ещё до перестройки читали в самиздате. Первый семестр разбирали лагерную прозу — Шаламов, Солженицын, Домбровский, после Нового года Андрей планировал перейти к литературе семидесятых, и здесь у него буквально разбегались глаза.
В первую субботу декабря Андрей разделил группу надвое, устроив диспут, участники которого должны были собственными доводами подтвердить позиции Шаламова и Солженицына в их споре о том, может ли лагерь нести в себе позитивный опыт.
Поначалу все шло хорошо, Андрей, который любил исследовать связи русской и мировой литературы, радовался, что Света привлекла к дискуссии «1984», а Егор — «Чуму» Альбера Камю, но где–то в середине дискуссии он понял, что заболевает: в ушах шумело, глотать с каждой минутой становилось все больнее. С трудом дослушав диспутантов и присудив символическую победу сторонникам Солженицына и Камю, Андрей проводил ребят и рухнул в кровать. Он надеялся, что утром встанет здоровым, но посреди ночи проснулся от острой боли в горле. Не в силах даже говорить, он написал в школу имейл и три дня провалялся в полубреду, образы которого были, очевидно, вдохновлены недавней дискуссией: важной частью кошмара было даже не то, что в нем фигурировали крысы, а то, что Андрей никак не мог понять, это крысы из «Чумы» или из «1984». Во вторник он сообразил, что вряд ли придёт в рабочую форму к субботе, и написал своим ученикам, отменив ближайшее занятие.
Однако чудесным образом уже на следующий день болезнь пошла на спад. В пятницу Андрей чувствовал себя здоровым, с понедельника собирался выйти на работу… Зачем же я отменил завтрашнюю группу? — с досадой думал он, хочется всё–таки до Нового года покончить с лагерной прозой. Решив, что попробует все же собрать свою четвёрку, он позвонил Егору. Все ещё сиплым голосом Андрей сообщил, что выздоровел и готов завтра встретиться, если, конечно, у Егора нет других планов. Мальчик немного смущённо ответил, что, к сожалению, другие планы есть.
— Давайте сделаем так, — предложил Андрей, — я позвоню девочкам, и, если они могут, мы один раз позанимаемся втроём, а с вами я как–нибудь встречусь отдельно. Идёт?
— Понимаете, Андрей Валерьевич, — все также смущённо ответил Егор, — у девочек, я думаю, тоже другие планы.
— Хорошо, я узнаю, — сказал Андрей и собирался попрощаться, когда вдруг услышал:
— Мы вообще подумали, что вы специально написали, что заболели, ну, чтобы освободить нам всем субботу.
— В каком смысле «освободить субботу»? — спросил Андрей.
— Ну, мы подумали, что у вас те же другие планы, что и у нас.
— Если бы я не заболел, то у меня и были бы планы, как у вас — заниматься, а так мои планы были болеть. А какие планы у вас четверых, я не знаю.
— То есть вы в самом деле болели? — спросил Егор, и в его голосе прозвучал плохо скрываемый восторг. — И в интернет не заходили, и ВКонтакте или там ваш ЖЖ не читали?
— Нет, — удивился Андрей. — А что я там должен был прочесть?
— Так революция же! — крикнул Егор. — Как же вы не знаете!
