Всю ночь Женя и Володя по очереди укачивали истошно орущего Валерика. Оля лежала лицом к стене — наверное, тоже не спала, но виду не подавала. Утром Женя прибежала к открытию молочной кухни и — о радость! — когда она вернулась, Валерик взял бутылочку.
— Я его переупрямила, — сказала Оля, по–прежнему глядя в стену.
В её голосе Жене послышалось мрачное удовлетворение, смешанное с каким–то непонятным отчаянием. Со спины она напоминала поломанную куклу, брошенную в углу детской.
— Вот и хорошо, — сказал Володя ненатурально бодрым тоном, — теперь мы сможем дежурить посменно и хоть немного высыпаться.
— На меня можете не рассчитывать, — сказала Оля, — я своё отдежурила.
Женя рассмеялась: она хорошо знала Олины интонации, но всё–таки надеялась, что это шутка.
Но нет, Оля не шутила: она перестала подходить к Валерику и теперь весь день лежала лицом к стене, ковыряя пальцем узор на обоях. Диван как раз пришёлся на лист, испорченный Володей при ремонте. Дырка становилась больше с каждым днём, и, глядя на неё, Женя каждый раз думала, что надо было купить обоев про запас, чтобы не переклеивать всю комнату.
Те дни, когда они жили вдвоём с Володей, она старалась не вспоминать. Все это было давным–давно и казалось вымыслом, почти сказкой. Целый месяц вдвоём с мужчиной, которого любила, почти как муж и жена. Это было чудо. Оно случилось однажды — и больше никогда не повторится.
Однажды, кормя лежащего в кроватке Валерика, Женя задремала, совсем ненадолго, возможно, всего на мгновение, но и этого мгновения хватило, чтобы увидеть: они с Володей стоят посреди разложенных, как тогда, обоев, но только на этот раз по пояс обнажена Женя, Володя тянется губами к её соску, а она обхватывает руками его голову, изо всех сил прижимая к груди.
Валерик уронил соску и заплакал, Женя очнулась. Оля с дивана смотрела на неё пристальным, подозрительным взглядом, и на секунду Женя подумала: сестра увидела этот сон вместе с ней.
— Извини, Валерик, я тут вздремнула, — нервно улыбаясь, сказала она и поправила соску.
Оля молча отвернулась — она вообще теперь мало говорила.
Приближалась сессия. Каждую свободную минуту — то есть когда Женя не спала и не нянчила Валерика — она открывала учебник, но обычно засыпала, не прочитав и полстраницы. Снова и снова она винила себя за лень и слабоволие, разрываясь между ребёнком и институтом.
В апреле Женя заметила, что не всегда может вспомнить, где была несколько минут назад — так она догадалась, что иногда засыпает на ходу. Её дни проходили в тревожном сумраке между сном и явью, моменты осознанного бодрствования были редкими и внезапными, во время одного из них она увидела, что уже несколько минут тычет соской в раскрытый учебник анатомии, и тут же разрыдалась так громко, что Валерик из кроватки посмотрел на неё с удивлением и, как ей показалось, даже с уважением.
Но, возможно, его взгляд ей только почудился.
Она рыдала, с кухни прибежал Володя, обнял, погладил по взъерошенным волосам, спросил:
— Ты что, боишься не сдать сессию?
Женя кивнула, всхлипывая.
— Ну так не сдавай, — сказал он, — возьми академ. Зимняя сессия у тебя неплохая, объяснишь ситуацию, все поймут. В крайнем случае — я позвоню.
— А так можно? — спросила Женя, боясь спугнуть растекавшуюся по телу тёплую спокойную волну.
— Конечно, — пожал плечами Володя, — извини, я раньше не догадался сказать. Тоже не высыпаюсь, наверное.
За две недели Женя обо всем договорилась в деканате и оттого, что больше не надо думать об экзаменах, весь май была переполнена счастьем — немного неуместным, если учесть, что Володя до позднего вечера принимал зачёты и лабораторные и спали они по–прежнему несколько часов в день.
Потом наступила сессия, за ней — каникулы. Вдвоём справляться с Валериком стало куда легче, но Женя знала: осенью Володя вернётся в свой институт, и потому сейчас, когда он сказал: «Я просто не понимаю, что мы будем делать в сентябре», Женя поднялась и сказала:
— Пойдём домой. Нам Валерика через полчаса кормить.
Ей казалось: ещё одно слово о сентябре — и она разрыдается.
Они пошли вдоль берега Волги, левой рукой Володя катил коляску, а правой неожиданно взял Женю под руку.
— Спасибо тебе, — сказал он, — я думал, если я об этом не поговорю, то просто сойду с ума.
Последние недели Оля вела себя так тихо, что, вернувшись, они даже не сразу поняли, что её нет дома, — только старый халат валялся на диване, там, где она обычно лежала.
— Господи, господи, — нелепо, по–стариковски запричитал Володя, — куда она ушла, в чем же она ушла?
Женя открыла шкаф: все было на месте, кроме самых любимых Олиных туфель и купленного прошлым летом шёлкового платья, изумрудно–зелёного, с огромными красными маками.
— Господи, — повторил Володя все так же растерянно, — что ж она вырядилась, как в театр? Где нам теперь её искать?
— Может, заявить в милицию, пусть помогут? — предложила Женя.
— Нет, милиции не надо, — сказал Володя своим обычным голосом, — только милиции нам и не хватало!
