Ясным летним вечером 1954 года Женя спускалась по высокой лестнице мединститута. Двое ждавших внизу молодых людей сразу заметили её. Один из них, невысокий кудрявый брюнет в лёгком парусиновом костюме и светлых сандалиях, помахал ей рукой.
— Привет, мальчики, — приветствовала их Женя, — как там ваши самолёты?
— Первым делом, первым делом сдать зачёты, — пропел его спутник на мотив из «Небесного тихохода», — ну а самолёты могут подождать.
— Без рифмы не смешно, — сказал брюнет.
— Тут есть рифма, просто она в первых строчках, — ответил второй юноша, — дай минутку, и я придумаю.
— Похоже, Игорю надо было идти в литературный институт, — сказала Женя.
— Если такой есть, — заметил брюнет.
— Точно есть, в Москве. Я слышала, когда там жила.
Женя легко произносит эти слова, но уже сама не верит, что когда–то в самом деле жила в Москве. Это было давным–давно, с какой–то другой девушкой. У неё даже не осталось там никаких знакомых, если не считать тёти Маши, с которой они исправно поздравляют друг друга с Новым годом и Днём Революции. Странная она, тётя Маша: когда Женя написала ей, что у неё родился внук, она не только не предложила приехать, но даже не попросила прислать фотографию и ни разу за шесть лет не спросила, как у него дела. А могла бы, хотя бы из вежливости.
— Потому что мы с тобою не пилоты, нынче госы мы готовимся сдавать, — пропел Игорь, и его приятель тут же откликнулся:
— Первым делом, первым делом сдать зачёты, ну а самолёты могут подождать!
— Да мы с тобой просто как Лев Миров и Марк Новицкий, — рассмеялся Игорь.
— Как Тарапунька и Штепсель, — сказала Женя.
— Как Миронова и Менакер, — предложил брюнет.
— Главная проблема с этими куплетами в том, что зачёты мы уже сдали, — заметил Игорь, — да и госы тоже.
— Значит, Грише придётся сочинить куплеты про распределение, — сказала Женя, потому что не было уже сил обманывать саму себя: заседание комиссии было назначено на эту пятницу и значит, все будет решено через два дня.
Она много раз представляла этот день: вот комиссия объявляет пункт назначения, Женя расписывается на приказе, проходит длинным коридором мединститута, пытаясь вспомнить карту: далеко ли? Сколько часов на поезде? А на самолёте? Летают ли туда вообще самолёты? — а потом приходит домой и говорит: «Ну что, ребята, давайте прощаться? Меня распределили в…» — и называет какой–нибудь город, которого Оля не знает совсем, а Володя даже если знает, то не может вспомнить, в какой части Советского Союза он затерялся.
Обычно, когда Женя доходила до этого места, она начинала жалеть себя так, что слезы щипали в носу. И потому, предлагая сочинить «куплеты про распределение», Женя чувствовала себя очень смелой — вдруг скажет и тут же разрыдается?
Но нет, она все так же улыбалась, глядя, как Гриша хмурит лоб, крутит свои чёрные кудри и глядит вдаль, изображая Пушкина, именно в этой позе растиражированного в миллионах репродукций и тысячах фарфоровых статуэток.
В конце концов Гриша взмахнул правой рукой и торжественно продекламировал:
— Оставьте распри и деление, нас ждёт одно распределение.
— Вот и неточно, — заметила Женя, — у каждого распределение своё.
— Но у каждого — одно, — возразил Гриша, — как судьба: у каждого своя и у каждого одна.
Так, подшучивая друг над другом, они дошли до набережной.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал Игорь, — у меня ещё дела.
Женя заметила, что Гриша легонько кивнул в ответ, но, улыбнувшись, только помахала Игорю рукой.
— Мои приветы Владимиру Николаевичу, — крикнул Игорь, удаляясь.
— Передам, — прокричала Женя и, повернувшись к Грише, спросила: — Ну и что ты его отослал?
Игорь и Гриша были Володиными студентами, и Женя познакомилась с ними на новогоднем празднике, куда пришла вместе с Володей и Олей. Она любила вечеринки авиаинститута — хотя бы за то, что именно там три года назад поняла, насколько любят Володю его студенты. В тот раз, на осеннем празднике в КуАИ, посвящённом тридцать четвёртой годовщине Октябрьской революции, Володя стоял, окружённый плотным кольцом третьекурсников, у которых в последнем семестре вёл семинар по органическому синтезу. Затесавшись в их толпу, Женя сначала испугалась, что они будут говорить только о химии, но оказалось, что студенты — они и есть студенты: обсуждали Утесова и Уланову, подшучивали над каким–то Мензуевым, неизвестным Жене, и, конечно, друг над другом.
По дороге домой Женя спросила Володю:
— Скажи, а почему они весь вечер вились вокруг тебя? У нас так делают, только если очень зачёт нужен.
— С зачётами у меня это не помогает, — ответил Володя, — в этих делах я строг. Так что, думаю, им просто со мной интересно.
— Мне тоже с тобой интересно, — сказала Женя, — но не уверена, что я бы это поняла, если бы при первых встречах мы говорили о химии.
— Мы, кстати, говорили, — встряла Оля, — помнишь, каучук и все такое?
Они обменялись с Володей полувзглядом–полуулыбкой: конечно, у них были общие, отдельные от Жени воспоминания.
— С тобой, может, и да, — сказала Женя, — а со мной точно нет.
