Что это? – пробилась наконец в его сознание более-менее связная мысль. Что, чёрт возьми, происходит? Кто такой этот Якоб Скуле, учитель музыки? Что связывает его, Витлава Эриксона, с этим человеком? Какие тайные силы заставили их пути пересечься и зачем? Почему он, Витлав Эриксон, оказался в квартире этого человека? И зачем нужно было неведомому учителю справляться о нём в компании?
Он чувствовал, что от всех этих вопросов, от многочисленных и самых невозможных вариантов ответов ни них его голова вот-вот взорвётся и мозг рассыплется по плечам, как перхоть. Он действительно был готов сойти с ума, и ощущал себя сейчас как в иные моменты детства, когда, лёжа в постели перед сном, пытался представить себе бесконечность вселенной, о которой толковал учебник астрономии. Он пытался уяснить для себя возможность бесконечности как таковой, тщился и не мог представить бесконечную чёрную пустоту, не вложенную ни во что, ни на чём не держащуюся, и чувствовал, что при попытке представить подобное, волосы его встают дыбом, в голове бегают мурашки, а мозг наполняется звенящей пустотой, грозящей немедленным сумасшествием.
Вот так же и тут: бесконечная пустота, мириады вопросов, носящиеся во мраке его головы, и невозможность представить хоть какую-то нить, могущую связывать его с учителем музыки Якобом Скуле.
«Тише, – сказал он себе, испугавшись, – остановись, не надо погружаться в эту бездну – ведь
Нет! – возразил он себе в следующий момент. – Нет никакой цепи случайностей. Это именно злой умысел преступников-психопатов, проживающих в доме номер один по улице Сёренсгаде. Вспомни о том, что все они делают вид, будто знают тебя, будто ты, Витлав Эриксон, и есть тот самый учитель музыки. Да, конечно, это злой умысел, это – преступление, направленное против тебя. Чего они хотят – смерти ли твоей, безумия ли, принятия ли на себя чужой вины или иного – это уже не важно, это вопрос, ответ на который можно будет искать в последнюю очередь, после того как ты избавишься от опасности. А путь к избавлению один – прочь отсюда. Домой, к Хельге, в полицию, в сыскное бюро, в ''Норвиг Бильдверке'' – тебе везде окажут помощь, ты не один против этой своры чудовищ.
А значит – бороться. Жизнь – борьба, а борьба – это жизнь; и для тебя это сейчас актуально как никогда. И помни главное: ты никакой не Якоб с идиотской фамилией Скуле, ты – Витлав Эриксон».
Поднявшись, он решительно открыл обшарпанную дверь и вышел на площадку.
– А-а, господин Скуле, – улыбнулась ему навстречу бегемотиха Винардсон, которая поднималась с первого этажа. – А вами тут интересовались.
– Кто? – спросил он, обмерев.
– Полиция, – подмигнула Бегемотиха. – Я уж не стала говорить им, что вы никуда не выходили, хотя и знала, что вы дома. Вчера-то, стучали к вам – это полиция и была. Но я вас не выдала, знаю я этих ищеек: им только дай заподозрить человека в чём-нибудь, так уж они вцепятся в него так, что и железным ломиком челюсти не разожмёшь. И попробуй-ка, докажи им, что ты ни в чём не виноват, что ты просто больной человек.
– О чём это вы? – помрачнел Эриксон ещё больше, если только это было возможно.
– Да о чём-о чём, о полиции, – недоумённо усмехнулась фру Винардсон.
– Нет, вы сказали «больной человек».
– Ну, сказала. А что же вы, господин Скуле, здоровый что-ли? Вы себя в зеркало-то когда видели последний раз? На вас же лица нет, и было ли оно на вас когда, трудно сказать. Я когда этих полицейских…
– Вот что, мадам Винардсон, – перебил Эриксон, не желая слушать её разглагольствования, – моё лицо никак вас не касается…
– Не касается, – с готовностью кивнула Бегемотиха. – И пусть бы оно только попробовало коснуться… Меня касались только настоящие самцы, а не такие… с рогами на лбу.
– Вас не касается моё лицо, – повысил голос Эриксон, стараясь пресечь её словопрения. – А ваши попытки выставить меня больным, сумасшедшим…
– Да с чего бы это, хоть вы и правда не того…
– … как раз очень были бы интересны полиции…
– Ну, пока им только вы интересны оказались…
– … как и все жильцы этого дома, о которых я могу сказать только одно…
Эриксон не договорил, задумчиво уставился на Бегемотиху.
– Ну? – хмыкнула та. – Что же одно вы можете сказать?
– Послушайте, фру Винардсон, – уже примирительно, почти заискивающе заговорил Эриксон, – в тот день, когда вы тащили меня на спине, пьяного… кстати, хочу сердечно поблагодарить вас за помощь и извиниться за причинённые неудобства, – фру Винардсон махнула рукой, – в тот день вы, как сами сказали, переодевали меня в домашнее…
– Ага, чистая правда, – кивнула консьержка и многозначительно ухмыльнулась.
– Да, так вот. У меня в кармане была бумажка и…
– Сигарета, – снова кивнула фру Винардсон. – Поломатая.
