– Не надо его бить, господин Скуле, – не дослушал хозяин. – Вы же знаете, это не поможет. Ещё ни один душевно больной человек не излечился от побоев. Хорошо?
– Да, – кивнул Эриксон.
– Вот и ладно, – хозяин бесшумно подъехал поближе, остановился в шаге напротив. – Извините, что не предлагаю вам присесть, – развёл он руками, – но вы сами видите, что такое предложение не имело бы смысла. У меня остались только кровать и книги. Ах, да, ещё чайник на кухне и моё одиночество. Я, господин Скуле, живу отшельником и аскетом.
– Простите, что нарушил ваше уединение, – улыбнулся Эриксон.
– Напротив, я рад, что вы заглянули. Я ведь давно уже ни с кем практически не общаюсь. А с вами – так и вообще, кажется, ни разу не разговаривал.
– Ни разу, – подтвердил Эриксон.
– Ну вот, – кивнул его собеседник, – я и говорю. Кстати, вы, наверное, не знаете – меня зовут Габриэль Клоппеншульц. Философ на пенсии. Личность тёмная, – улыбнулся он, – и в этом доме совсем не такая известная, как вы или Пратке.
– Я?
– Ну конечно. Ваше имя часто на слуху. А что это у вас с головой? Это старина Пратке так приложился?
Эриксон смутился. Ему вдруг захотелось рассказать этому человеку всю правду о себе, настоящую правду о Витлаве Эриксоне. Но в последний момент он сдержал свой порыв – этот дом настолько давил на его психику, что подспудно он уже ни от одного из его обитателей не ждал ничего хорошего.
– Нет, – потрогал он шишку на лбу. – Это я встретился с неожиданным препятствием.
Бросив взгляд на улицу, он увидел окно в доме напротив, стоящем, кажется, в Жестяном переулке, буквально в двадцати метрах. Окно это было тускло освещено, и на фоне бледного света, падающего откуда-то из глубины комнаты, отчётливо просматривался силуэт. Пожилая дама, возраста, наверное, Клоппеншульца, неподвижно сидела в кресле у окна и смотрела на окно философа на пенсии.
– Мадам Левендорп, – прокомментировал Клоппеншульц, заметив, куда смотрит Эриксон.
– Ваша знакомая?
– Нет, я её совсем не знаю, – покачал головой философ. – Это я придумал ей такую фамилию. Как и всё остальное – жизнь, судьбу, детей, музыку, которую она слушает, и книги, которые читает.
– В самом деле?
– Да. Это очень интересно. Думаю, она тоже знает про меня всё. В её собственном представлении, разумеется.
– Интересно. А почему бы вам не познакомиться?
– Зачем? – улыбнулся философ. – Знакомство разрушит обаяние неведомого, тайну, созданный образ, фантазию – да всё разрушит. Мы проводим друг с другом целые вечера, а иногда и дни напролёт, и нам не скучно, мы не надоедаем друг другу, мы остаёмся друг для друга загадкой, которая никогда не будет разрешена, но от этого не становится менее притягательной, а лишь увлекает ещё более. Мы счастливы друг с другом, как не бывают счастливы даже самые любящие супруги, вынужденные жить под одной крышей, подавлять волю один другого, подчиняться и приспосабливаться, накапливать обиды и наблюдать остуду былых чувств. Мы избежали всего этого и остаёмся друг для друга величайшей тайной, до которой не тянет дотронуться именно потому, что малейшее прикосновение разрушит волшебство нашего единения.
– Хотите, я узнаю о ней что-нибудь? – предложил Эриксон.
– Ни в коем случае! – пылко возразил Клоппеншульц. – Не вздумайте, молодой человек! Вы хотите сломать мне жизнь? Что я вам сделал?
– Да что вы, что вы! – опешил Эриксон от такой горячности. – И не думал даже, успокойтесь. Просто я мог бы узнать хоть что-нибудь – имя, например, сколько ей лет или как зовут её внука, или, наконец, что она сейчас читает. И тогда вы могли бы снять с полки точно такую же книгу, и ваше единение стало бы ещё более полным. Но если вам это не нужно, если вы так трепетно относитесь к своему одиночеству, я… Сломать жизнь… Надо же… Это
– Кто? – без особого, как показалось Эриксону, любопытства поинтересовался философ.
– Да все. Все жильцы этого дома, – звонким шёпотом произнёс Эриксон, оглянувшись на дверь.
– Я тоже? – дёрнул бровью Клоппеншульц.
– Кроме вас, – торопливо отвечал Эриксон, – кроме вас. Я не знаю, что я им сделал, как вы изволили выразиться, не знаю, чего им нужно от меня…
– Так спросите, – перебил Клоппеншульц. – Что может быть проще: поговорите с ними и выясните это.
– Поговорить?.. Хм… Нет, это невозможно. Да я и пытался, но… они, похоже, считают меня сумасшедшим. А вернее, они хотят сделать меня таковым.
– Каковым? – уточнил философ.
– Они хотят свести меня с ума, господин Клоппеншульц.
– Хм… Хотят или нет, они или нет, но если этого кто-то действительно хочет, то он уже значительно преуспел в достижении своей цели.
– Что вы хотите сказать? – нахмурился Эриксон.
Клоппеншульц издал тихий смешок, весело поглядывая на своего гостя:
– Дело в том, господин Скуле, что свести человека с ума – это, знаете ли, весьма простая (я бы даже сказал – банальная) задача. Даже и не задача вовсе, а – так, небольшая штудия.
– В самом деле?
