– Из третьего. Я сначала в третьем тусовал, но там меня гонять стали последнее время, надоел, говорят. Да и кормить там не кормили – если только сам выпросишь чего-нибудь. А здесь хорошо, здесь нормальные люди собрались.
– Да… – усмехнулся Эриксон. – Да, нормальные. А почему ты дома не живёшь? Почему в школу не ходишь?
– А оно мне надо, туда ходить? А дома – отец, он только пьёт да баб водит, баб водит да пьёт, надоел, – и поморщился: – У вас кошка сдохла?
– Кошка? – уставился на него Эриксон.
– Воняет у вас хуже, чем у старого Пратке.
– А-а, это, да, я давно не проветривал, – Эриксон налил мальчишке кипятку, бросил пакетик чаю. Поставил на огонь воду под новую порцию риса.
– Скажи, Йохан, – начал он, осторожно, – а в тот день, ну, когда я пьяный пришёл, позавчера… я сам пришёл?
– Наполовину, – усмехнулся мальчишка. – Вас мужик какой-то притащил.
– Мужик! – Эриксон даже подскочил. – Что за мужик?
– Да я почём знаю, – пожал плечами Йохан. – Я его не видел сроду. Втащил вас в дом, тут вы сами повалились и его чуть не свалили. Он запыхавшийся весь был, потому что худой такой и, по всему видать, слабый. «Ох, – говорит, – как я перепачкался об него!» Потом спрашивает: «Ваш жилец?» Ну, Бегемотиха говорит, дескать, наш, наш. Взвалила вас на спину и понесла. А тот ещё говорит ей: «Осторожней, он, кажется, серьёзно ранен. Смотрите, – говорит, – крови на нём сколько». Ну и всё, повернулся да ушёл.
– А куда я уходил в тот день? – пытал Эриксон.
– Да откуда мне знать, – зевнул Йохан, который, кажется, наевшись, потерял интерес к этому разговору, его тянуло в сон. – К вам какой-то мужик приходил, но не тот, что вас пьяного притащил. Долго у вас сидел, часа два, наверное. Не знаю, когда он ушёл, но пока я не пошёл к Рачихе на обед, он всё у вас был.
– К Рачихе?
– Ну, к мадам Бернике. В тот день она же меня обедила.
– А что это был за мужчина?
– Да почём я знаю, я его ни разу не видал. Он когда постучал, вы открыли, и он вошёл. Сказал только: «Это я, господин Скуле, как договорились, принёс вам…» Чего он там принёс, я не расслышал, потому что вы тут заорали: «А-а, я вас жду, проходите, проходите». Ну и всё, он вошёл и всё сидел у вас, покуда я обедаться не ушёл. Потом я вернулся, а его, видать, уже не было, как и вас тоже. Потому что я часа два ждал, когда он уходить будет, думал у него сигарету стрельнуть и деньжат – по виду-то он крутой дядька, при деньгах. Ну вот, а его всё не было. Тогда я думаю, дай к вам постучу. Стучал, стучал, а вы не открыли. Вы, наверное, вместе с ним и ушли, а вернул вас уже тот, другой, мужик – пьяного и в кровище. Вы ещё где-то свой плащ посеяли, потому что в одном пиджаке вернулись.
– Не только плащ, – кивнул Эриксон, который молча слушал и терялся в догадках о том, что бы это всё могло значить.
Но никаких идей не посетило его утомлённый загадками разум, кроме одной: Йохан морочит ему голову, и все эти россказни – продолжение спекталя, затеянного Клоппеншульцем, или кто тут у них главарь шайки. Конечно, Клоппеншульц подослал к нему этого не по годам сообразительного мальчишку, который явился к Эриксону под каким-то дурацким надуманным предлогом. Разумеется, Клоппеншульц совершенно правильно рассчитал, что Эриксон непременно начнёт задавать вопросы и поднатаскал пацана в «правильных» ответах. Да, его продолжают плавно подводить к тому, что он убийца, какой-нибудь маньяк, психопат. Как там сказал этот философ: «Человека совсем нетрудно свести с ума. Достаточно дать ему понять, что его хотят свести с ума, а всё остальное он сделает сам», – так да?
В общих чертах план этой банды психопатов был понятен, неясными оставались только детали, и их предстояло прояснить. Но пусть этим занимается полиция, а задача Эриксона – выбраться из расставленной чудовищной ловушки целым и невредимым.
– А вы правда кого-то грохнули? – спросил вдруг Йохан заговорщически, понизив голос и наклонившись к сидящему напротив Эриксону. – Я никому не скажу! – торопливо добавил он, заметив, должно быть, яростную искру в глазах Эриксона.
Но тот, не отвечая, быстрым коротким движением схватил его за горло.
– Гадёныш! – прошипел он, поднимаясь, чтобы удобней было душить. – Ах ты ж гадёныш!
Глаза Йохана полезли на лоб, губы моментально посинели, во взгляде отразился детский растерянный испуг. Он кое-как, с хрипом, вдохнул воздух но выдохнуть его уже не мог, потому что Эриксон стиснул пальцы сильней, прижимая мальчишку к столу, спиной к которому тот сидел.
– Грохнул… – шептали губы инженера. – Грохнул, говоришь?.. Твари, твари!..
Казалось, ещё минута, и растерявшийся Йохан закатит глаза и задрожит, забьётся в предсмертных судорогах, но мальчишка оказался тёртым калачом. Нога его резко поднялась и голень впечаталась в пах Эриксона. Тот охнул от неожиданности, ослабил хватку и осел на табурет, хватая губами воздух и чувствуя, как металлический стержень боли пронзает его от промежности до живота.
– Понял, да? – просипел Йохан, и, едва отдышавшись, бросился из кухни. Хлопнула входная дверь.
