Эриксон буквально выскочил на площадку и грохнул за собой дверью так, что цифра «два» на ней готова была отвалиться.
Ему показалось, или он на самом деле услышал за дверью философа его довольный смех.
– Что, он прогнал вас? – поинтересовался со своего поста Йохан.
– Нет, – пробормотал Эриксон. – Нет, просто он…
– А-а… – не дослушав, махнул рукой мальчишка. – Он же чокнутый, этот Габриэль. А вы что, не знали?
В кастрюле на плите бурлил рис на обед.
Эриксон сидел на табурете, сжав кулаки так, что костяшки пальцев побелели, и смотрел в одну точку.
Войдя к себе после разговора с Клоппеншульцем, он вдруг почувствовал такую безнадёжность, так ясно осознал безвыходность своего положения, что ему стало дурно. Не осознавая даже, что делает, он набрал в кастрюлю воды и поставил на плиту. Бросил туда горсть риса. Остановился на минуту над кастрюлей и чему-то рассмеялся. Потом вдруг пришёл в ярость и, отбросив в угол ложку, которой помешивал рис, рухнул на табурет, сжимая кулаки.
Он не мог бы сказать, сколько уже сидит так. Рис, наверное, давно сварился, а вода уже почти выкипела, но ему не было до этого никакого дела.
Он снова рассмеялся – непонятно чему, потому что в голове у него не было ни одной мысли, а только вязкое тягучее месиво из обрывков каких-то неясных воспоминаний.
Вдруг ему вспомнился кошмар, приснившийся ночью. Впрочем, он даже не мог бы сказать, было ли это сном – настолько явственным казался весь тот ужас.
Эриксон проснулся от того, что ему снилась музыка. Медленная, томительная, тягучая мелодия плыла откуда-то дремотной рекой и вливалась в его голову. Сначала ему показалось, что это обрывки сна, но прислушавшись, он убедился, что музыка действительно звучит, она доносилась из гостиной.
Дыхание его оборвалось, а нервы моментально – уже привычно – натянулись и задрожали. Медленно и осторожно, чтобы не скрипнула ни кровать, ни половица, он поднялся и на цыпочках добрался до двери, прижался к ней ухом.
Да, несомненно, музыка доносилась из гостиной. Играла флейта.
Эриксон оглянулся, чтобы убедиться, что флейта лежит на стуле.
Блеклым пятном виднелись во мраке Линдины трусы, но чехла с инструментом – не было.
Осторожно приоткрыв дверь, он украдкой заглянул в гостиную.
Человек стоял у окна, спиной к Эриксону и играл. Видно было его пальцы, неторопливо порхающие над игровыми отверстиями, порождающие протяжную мелодию, которая проникала в душу бесконечной тоской.
– Скуле? – прошептал Эриксон, вздрогнув от собственного шёпота.
Учитель музыки – а в том, что это был он, Эриксон не сомневался, – не услышал или не обратил на зов никакого внимания.
– Скуле, – уже в голос позвал Эриксон и ступил в гостиную. – Слава богу, вы живы!
Не прекращая игры, учитель повернулся.
Лица его не было видно. Сначала Эриксону показалось, что это какая-то шутовская маска надета на нём, или наложен неразборчивый клоунский грим, как давеча у Линды. И только присмотревшись, он понял, что лицо Скуле обезображено многочисленными порезами, глубокими ранами и потёками чёрной, уже засохшей крови. Кровь была и по всему его пиджаку, испещрённому десятком или более ножевых, кажется, ранений. На брови учителя, над самым веком, прикрывавшем наполовину выпавший глаз, устроилась большая зелёная муха.
А тягучая, сводящая с ума мелодия всё звучала и звучала, змеёй вползая в голову Эриксона через уши, глаза, ноздри и раскрытый в ужасе рот.
– Хватит! Перестань! – закричал он и проснулся.
Дрожь, которая вошла в тело Эриксона вместе с этим воспоминанием, родила в горле нервный всхлип, разогнала тупое безмыслие в голове.
«А знаешь, что, – обратился он к себе с горькой усмешкой. – Ты ведь и есть Якоб Скуле. Пора бы тебе уже признать это, вернуться в реальность из которой ты выпал, сказать спасибо этим добрым людям – Клоппеншульцу, Бернике, Линде, Йохану – за то, что они помогают тебе вернуться в себя».
И следом: «Нет! Нет, не сдавайся, Витлав, ты не должен сдаваться. Ведь ты всегда был сильным человеком, с добротной устойчивой психикой. Хельга. Вспомни Хельгу: твоя любимая жена ждёт тебя сейчас, сходит с ума от волнения. Она, небось, уже оборвала все телефоны, подняла на ноги полицию, больницы, …»
И опять: «Нет, Якоб, нет. Тебе не уйти отсюда, этот дом со скрипучими полами не отпустит тебя, никогда. Потому что это
