— Как что? — удивился Митрич. — Так барсучий жир жеж, говорю, Маня послала к Егорушке, неси, говорит, и все дела. Что, значитца, девка-то к утру на ногу встала. Али не надобно уже? — дядь Вася хитро прищурился.
— Надо, — заверил я, Оксана продолжала озадаченно смотреть на флакон и морщить нос.
— Но почему жидкий? Барсучий жир он же как мазь… А вы радуетесь, что не разлили. Можно? — отважная фельдшерица протянула руку.
Митрич торопливо закрутил крышечку, обтер флакон о штаны и протянул докторше.
— И правда, барсучий жир, — притянула Оксана, заново отвинтив колпачок и нюхая содержимое. — Но как? — фельдшерица перевела изумленный взгляд на дядь Васю.
— Секрет рода, — довольно хохотнул Митрич, подмигнув девушке. — Вот не скажу, хушь пытай!
Дядь Вася залихватски сдвинул фуражку на затылок, выпятил грудь, засунул одну ладонь за пазуху, отставил ногу в сторону и стал похож на известный памятник Ильичу.
Оксана растерянно посмотрела на Митрича, сжимая в пальцах пузырек со снадобьем, перевела взгляд на меня, снова глянула на дядь Васю. Губы Гриневой дрогнули и фельдшерица звонко рассмеялась, одновременно пытаясь закрыть флакон.
Я осторожно вынул бутылек из девичьих пальцев, отобрал крышку, крепко закрутил, улыбнулся, глядя на веселящуюся Гриневу.
Но тут Оксана выдавила из себя:
— Ну, что-о… Егор Александрови-ич, будем пыта-а-ать? Для… науки… надо-о-о… — девчонка всхлипнула от смеха. Тут мы с Митричем не выдержали и тоже заржали в голос.
Дядь Вася стянул с головы картуз, хлопал себя по бедру, приседал крякал и хохотал, поглядывая то на меня, то на фельдшерицу. Оксана утирала слезы, но они брызгали из глаз с каждым новым приступом смеха.
Гринева смеялась задорно и искренне, от всей души. Заливистый женский смех рассыпался мелодичными колокольчиками в ночи, отзывался чем-то непонятным в моем сердце и улетал в темноту ночного небо, чтобы затеряться среди звезд.
Я одновременно любовался девушкой, наслаждался милым смехом и пытался перестать хохотать. Но стоило кинуть взгляд на Митрича или на Оксану, или на Штырьку, который радостно скакал вокруг нас и заливисто лаял, норовя лизнуть хоть кого-нибудь, накатывала новая волна веселья, я снова принимался смеяться. Более сюрреалистичной картины я на своем веку, наверное, не встречала.
Ночь. Сельская улица. Никакой тебе аптеки и фонаря, зато в наличие трое вполне адекватных людей, хохочущишь непонятно на чем практически в полночь.
— Вот я щаз милицию-то позову! А ну, пошли вон отсюда, алкашня! — рявкнул из темноты недовольный женский голос.
Поддерживая суровую хозяйку, залаял крупный пес, судя по басовитому гавканью.
— Ты того, не ругайся, Ивановна, чего тебе не спится-то? — вмиг ответил Митрич.
— Митрич, ты что ли?
— Ну а кто жеж, — заверил дядь Вася.
— Чего по ночам шарахаешься, людям спать не дашь? Мане скажу, — пригрозила невидимая Ивановна.
— Злыдня ты, Ивановна, злыдней и помрешь! Добрее к людям надо, точно тебе говорю! — выдал дядь Вася.
Оксана охнула едва слышно и зажала рот ладошкой, чтобы снова не рассмеяться. Я стиснул зубы, покачал головой, сделал страшные глаза, глядя на Митрича. Беспалов понятливо кивнул.
— Как есть обормот, — довольно протянула из темноты собеседница. — Все Машке доложу, попомнишь у меня. Кто там с тобой?
— Так эта… собака приблудилася… вот… домой веду… — выкрутился Митрич. Штырька радостно залаял, поддерживая легенду.
— Ступай себе, окаянный, спать пора. А Мане я все одну скажу, — заверила Ивановна, стукнула дверь и все стихло.
— Ух, ушла, — прошептала Оксана, отнимая ладошку от губ.
— Принесла нелегкая, — закивал Митрич, утирая слезы. — Ух, молодёжь, ну насмешили так насмешили, ух…
Штырька, совершенно не понимая, что происходит, тем не менее, продолжал радостно тявкать, не желая воспринимать команду: «Цыц! Тихо!» Щенок метался от одного к другому, подскакивал на задние лапы, упирался передними то в меня, то в Оксану, то в Митрича, не оставляя надежды облизать кому-нибудь из нас лицо. Пришлось наклониться и ухватить собаку за ошейник, иначе неожиданная минутка смеха продолжилась новым взрывом хохота.
— От жеж, карга старая, — хохотнув в последний раз, припечатал Митрич. — Доложит жеж Машке, — дядь Вася сплюнул, но ни в голосе соседа, ни в позе не чувствовалась боязни.
— Товарищи… надо…тише… — шепнула Оксана, приводя в порядок дыхание. — Люди спят.
— Согласен, надо заканчивать, — поддержал я, мы переглянулись и разразились очередным приступом смеха, на это раз куда более сдержанным.
Отсмеявшись, минут пять приходили в себя. я пытался понять, что такого смешного приключилось? Не иначе, смешинка в рот попала, как говаривала старая нянечка в нашем детском доме. Ну, или смехом выходил стресс от сегодняшнего невероятно длинного, местами чудесного, частями сумасшедшего, дурацкого и опасного дня.
— Василий Дмитриевич, может, всё-таки без барсучьего жира обойдёмся? Как-нибудь само до утра рассосется.
