Он сунул письмо обратно в конверт. Посмотрел на марку, наполовину заляпанную бороздами печати. Какой-то видный партийный деятель П.В. Крутихин с зачесанными назад волосами устремлял в неведомую светлую даль соколиный взор. «Почта СССР».
Когда-то он собирал марки. Заводя их под прозрачную пленку, следил, чтобы марки стояли (вертикальные) и лежали (горизонтальные) ровно, и чтобы просветы между ними были одинаковыми. Академики Курчатов и Келдыш располагались симметрично по обе стороны от паровоза братьев Черепановых, а из семи марок из серии «Животные» ни одна не должна была налезать друг на друга. С «Животными» было непросто: марки были разного формата – пять горизонтальных, а две, жираф и гиббон, вертикальные. Разместить их гармонично было целой проблемой. Но одновременно и редким удовольствием. Тасуя их так и этак в поиске идеального сочетания, можно было забыть о времени.
Точно так же увлекательно было с Рембрандтом из серии «Эрмитаж». Марки "Возвращение блудного сына", "Святое семейство" и "Молодая женщина, примеряющая серьги" выбивались из общего ряда своей вертикальностью. Это подсказывало разные варианты их расположения.
Государственные деятели, видные ученые, писатели выглядели на марках мертво и нелепо. Он и Келдыша с Курчатовым не хотел вставлять в кляссер, мечтал сменять их на марки о Космосе. Но приятель, счастливый владелец космической серии, артачился. В общем, Ярослав воткнул академиков в свой альбом больше для того, чтобы заполнить пустоты вокруг черепановского паровоза.
Куда приятнее было иметь дело с динамичными спортивными марками, которые клепали в основном почему на Кубе и в Монголии. Занятно было возиться и с изящной флорой-фауной, с ледоколами. Не говоря уже о «почтаэсэсэровских» сериях живописи – Федотов, Юон, Ге…
Еще раз взглянув на каменноликого функционера Крутихина, Ярослав подумал, что ни разу не видел на почтовых конвертах красивых марок. Лишь что-то безликое клеили в верхнем углу – физиономии партийцев, эмблемы, лозунги на фоне развевающихся флагов…
Fructus temporum
27.
Стонала ночь. Казарма всхлипывала, всхрапывала, разговаривала во сне. Над кроватями солдат летали тени невидимых фантазий. Кто-то, раскинувшись, жадно бредил июльским солнцем и морем. Кто-то ерзал и вздрагивал, словно пытался от чего-то освободиться. А кто-то, сжавшись в комок, сладко мечтал… о пирожных. О целой горе пирожных, облитых густым повидлом.
Спали и сержанты. Отвесив лошадиную челюсть, храпел Логвиненко. Уютно посвистывал Боков. Бредил непристойными видениями Шихин.
Ярослав осторожно открыл глаза. Высвободил из-под одеяла левую кисть с часами. Половина второго.
Он покосился по сторонам. Справа сипел заложенным носом молдаванин Бараган. Слева через проход виднелся силуэт верблюда. Это из-под одеяла выпирали плечо и бедро сержанта Шихина.
Ярослав откинул простыню с одеялом. Стараясь не звенеть пружинами, встал. Оглядел пространство над вторым ярусом кроватей и выскользнул из прохода. Немного постоял, прислушиваясь. Ох, Ира, зря ты это все затеяла.
Во время последнего диктанта она сказала, что ждет его сегодня ночью. Истосковалась страшно.
Он тоже тосковал. Но все равно ночное свидание было безумством.
Он стал одеваться. Штаны, китель. Быстро намотал портянки, окунул ноги в сапоги. Подхватил шапку и ремень.
Дневальным на тумбочке стоял Леша Лукашов. Парень смышленый и не подлый. Но принципиальный. Вряд ли даст уйти. Ведь если Ярослава отловят, Лешу по головке не погладят. "Куда смотрел, дневальный?"
Ярослав легко представил себе рожи Зотова, Логвиненко и, скорее всего, еще какого-нибудь холеного политработника из штаба, сгрудившихся вокруг невысокого Леши. Нависли и пугают всевозможными карами.
Но отступать было нельзя. Ира ждет. Да он и сам рвался к ней.
– Ты куда? – удивился Леша, протирая глаза.
– Туда, – кивнул на выход Ярослав.
– Не положено.
– Послушай, Леха, меня мутит что-то. Нужен свежий воздух. Я просто похожу немного по улице, лады? Здесь, рядом с казармой. Обещаю, никто не заметит.
