Акылай потеряла единственного члена семьи — Арину. Их связывало нечто большее, чем просто кровное родство: с 13 лет они жили в одной комнате при детском доме семейного типа. Акылай осталась почти одна наедине со своей незначительной для окружающих трагедией и нелегальной работой, где ее немного ценили, но психопат начальник держал всех в страхе. Разбитая горем Акылай находит способ снова быть с Ариной, но совершенно не замечает, как калечит душу человека, который многое готов ради нее сделать. Сможет ли Акылай справиться со всеми превратностями судьбы? Она уверена, что нет.
Заплетающимся языком она произносила нечто визуально напоминающее речь. Полагаю, она хотела, чтобы мы сочли ее ужасную дикцию результатом глубочайшего горя, однако я точно знала, что всему виной отсутствие зубов и злоупотребление алкоголем. К тому же, так сильно отечь, даже оплакивая родную дочь, нельзя, а характерный румянец, сравнимый только с макияжем участницы народного ансамбля на отчетном концерте, не оставлял сомнений в тяжелой зависимости. Красные бугристые щеки вздымались над худощавым телом женщины, они придавливали глаза снизу, а опухшие веки, как два валика, не позволяли им открыться даже наполовину.
Я достаточно давно знала Татьяну Михайловну. Мы познакомились на первом году моей совместной жизни с ее дочерью Ариной в детском доме семейного типа. По крайней мере, тогда мы были лишь соседками. Едва ли в родительском алкоголизме можно найти что-то хорошее, но именно этот порок во многом предопределил наши судьбы, положил начало дружбе и опозорил меня на всю школу.
Следует отметить, что в те годы охраной учебных заведений занимались щуплые старушки, которые сидели на входе за списанной партой и разгадывали кроссворды. Мимо них могли беспрепятственно пройти старшеклассники с пивом, сбежать в ларек стая голодных детей и проехать бродячий цирк вместе с надутым куполом. Главное — в сменной обуви.
В октябре 2013 года я и Арина уже жили в одной комнате около месяца, но разговаривали только пару раз. В роковой для меня день, после которого я на некоторое время получила повышение статуса до «изгой в квадрате», мы совершенно случайно шли из столовой в одно время, когда, прорвав нашу неприступную крепость, делегация разливухи «Чекушка» ворвалась в школьный коридор. Арина, осознав происходящее, густо покраснела и ускорила шаг. Я не могу осудить ее за это, ибо Татьяна Михайловна надела порванную на спине майку, — в народе “алкоголичку”, — задом наперед. Одно это, мягко говоря, смущало, и, если 25-летняя Арина тяжело бы вздохнула и помогла ей прикрыться, то для подростка вся ситуация сравнима с публичным раздеванием и поркой на площади.
И, да, я горжусь своим поступком, ведь за доли секунды осознав, что женщина уже несется в сторону моей будущей подруги и собирается упасть на колени, я перехватила ее за плечи, будто крепко обнимаю, и грубо потащила в сторону выхода.
— Мама, опять ты напилась… — громко бубнила я.
Охранница тетя Люба опомнилась, когда мы уже были недалеко от выхода. Хотя я и была килограмм на 25 крупнее истощенного тела на моих плечах, но ближе к выходу волочить эту сухощавую тушу становилось все труднее. Тетя Люба и физрук, возвращавшийся с перекура, вдвоем вытащили Татьяну Михайловну на первые ноябрьские морозы, а как мне стало известно позже, ее еще несколько раз выводили во время уроков и только после обещания вызвать полицию, она выполнила требование.
— Да, если бы у меня была такая мамаша, я бы тоже всем врала, что я сирота, — громко шептались мои одноклассники.
После этого мне придумали еще пару прозвищ. Но в детском доме я жила с куда менее воспитанными подростками, чем деревенские, поэтому особенно разницы не ощутила.
О случившемся сразу сообщили нашим опекунам.
— Акылай, — Светлана Алексеевна, как и в любой другой день, встретила меня на кухне — ей приходилось постоянно готовить, чтобы прокормить всю ораву приемышей, — мне звонили из школы, сказали, что приходила твоя мать сегодня.
Она, говоря это, чувствовала себя так же глупо, как и я.
— Провела спиритический сеанс во время обеда, — я села за обеденный стол на скамейку, перетянутую искусственной кожей. — Это мать Арины была.
— Так я и думала. Ты поступила правильно, — она развернулась ко мне, вытирая руки об фартук, — прикрыла подругу. Но если тебя будут из-за этого обижать, не молчи и сразу звони мне, хорошо?
Светлана Алексеевна осталась для меня лучшим примером педагога, хотя, исходя из наших редких бесед, соответствующего образования у нее было. До открытия детского дома семейного типа она работала поваром-кондитером, даже некогда известным в наших краях, — и много лет спустя иногда перед праздниками у нее заказывали торты, но предпочтения она отдавала, конечно, нам. На праздники мы не оставались без сладкого. А на кухне лежала записная книжка, куда она записывала любимые изделия воспитанников и готовила их на дни рождения. Для меня это был торт «ежик» — большое пирожное «картошка», покрытое жирным кремом и посыпкой в виде звездочек.
Наша «приемная мама» никогда на нас не кричала: градус воспитания снижался соответственно возрасту подопечных. Старших, — в то время 14-летнюю меня и 16-летнюю Арину, — практически не трогали, нам давали много самостоятельности и свободы, чем мы порой злоупотребляли, но, наверное, именно благодаря такому подходу мы не попали во что-то по-настоящему страшное. Самое страшное, что могло бы произойти, случилось спустя много лет и именно по этому поводу мы собрались в поминальном кафе.
