По своему обычаю, ордынцы на обратном пути в степи «много зла учинили земле Русской». Улу-Мухаммед, по словам летописца, «множество людей пленил, а иных иссек».
…Тридцать девятый!
— Е-мое! Да как же такое вообще быть может?! — А ты, Дюшка, не врешь часом?
— Вот те крест! Ой, не перекреститься-то — руки связаны. Ну, ей-богу! А чего ты сам-то? Запамятовал иль неграмотный?
— Запамятовал, — усмехнулся Лешка. — А насчет грамоты — еще пограмотней тебя буду. Как думаешь, чего с нами сделают?
Ондрейка вздохнул:
— Тут и думать нечего — в рабство погонят. А куда попадем — не знаю. Скорее всего — в Крымскую Орду, а может, и к ногайцам или в Кафу. В Кафу — лучше всего — там знающие сапожники требуются. Этак лет пяток поработать — можно и на волю выкупиться, свою мастерскую открыть.
— Экий ты меркантильный, — неприятно поразился Лешка. — А как же родина, родной дом?
— А нет у меня теперь ни родины, ни дома, — отрок отозвался кратко, со злостью. Потом, чуть помолчав, пояснил:
— Родители давно померли, Миколу-мастера убили — и кому я теперь нужон? На что жить? В закупы к какому-нибудь боярину податься? Да ни в жисть! Я уж и с детства привык на себя работать, тако и буду. В Орде, говорят, хороших мастеров ценят.
— А ты — хороший? — Лешка поддел собеседника.
— Да уж неплохой, — огрызнулся тот.
Юноша задумался: выходило, что этому прикольному пацану-сапожнику случившееся вовсе не смертельно, а даже и вовсе наоборот — можно сказать, начало карьеры. Ишь, прыткий — захотел свое дело открыть. Хотя, может, так и надо? Заниматься своим делом несмотря ни на что.
— С детства помню, плохо мы жили, немирно, — тихо продолжил Ондрейка. — Князья-то дерутся, а нас жгут, палят, убивают не хуже поганых татар. То Василий Васильевич налетит, князь Московский — на оброк поставит, то вдруг соперник его, двоюродный братец Дмитрий Шемяка с отрядом объявится — платите, мол, мне — я главнее, а то их чертов родственничек Сигизмунд Литовский под свою длань заберет, а длань у него дюже тяжелая и даже к своим боярам немилостива. Ну, это жизнь разве? Одно разорение. Вот, может, в Кафе повезет. Господи, только б в Кафу пригнали, только б в Кафу!
— Что за Кафа такая?
— Ну, сразу видно — неграмотный, а говорил! Кафы не знаешь! Город такой, навроде Сурожа, только еще богаче. Про фрязинов слыхал?
— Нет…
— Тьфу ты, неуч! — Ондрейка явно озлился. — Вот как с тобой говорить? Фряжской земли он не знает. Про папу римского хоть ведаешь?
— Про папу — ведаю, — обиженно отозвался Лешка. — Священник такой.
— Не священник, а первосвященник латынский! — наставительно произнес отрок. — Николаем зовут, папу-то. Иоанн, царь Константинопольский с ним договоры ладит — чтоб вместях в латынскую веру верить, а за это папа ему супротив безбожных агарян турок поможет! Про турок тоже не знаешь?
— А ну тебя…
Лешка усмехнулся. Ну, ничего себе выходит — какой-то средневековый пацан больше него во всяких делах смыслит, да еще и насмехается, гад…
— Ты не злися, Алексий, — подвинувшись ближе, примирительно зашептал Ондрейка. — Я понимаю, не всем же грамотеями быть. И сам-то не так давно грамоте выучился, у дьячка с нашего прихода. Думаю, мало ли, когда с мастерской развернусь — хорошее дело хорошего учета требует.
— Это ты верно сказал, — усмехнулся Лешка. — Хорошее дело — хороший учет. Ну, ладно, поспим, пожалуй, а то завтра, поди, рано подымут.
— Да уж, — Ондрейка шмыгнул носом. — Уж ясно, что рано.
Он тут же и засопел, да так сладко, словно спал в собственной постели, а не валялся здесь, в траве, связанным, под присмотром костровой стражи.
А Лешке долго не спалось, думалось. И думы все лезли — одна чернее другой. Тысяча четыреста тридцать девятый год! Даже и вообразить невозможно! Да, скорее всего — врет этот Дюшка, треплется, только вот — зачем? Потолковать бы с ним как следует, по душам… А если не врет? Если и вправду… Господи, неужели такое может быть? Ладно, поживем, увидим… если доживем, конечно, бандюганы на расправу круты. Просто кошмар какой-то? А может, снится все?! И эти костры, и тяжелые цепи на руках и ногах, и черное звездное небо? И… и мертвый Вовка с торчащим из груди окровавленным острием! Скорее, скорее проснуться, вырваться из лап жуткого кошмара. А потом можно этот сон дачнице Ирине Петровне пересказать, она ведь в истории шарит. Спросить, что к чему. Просто так, из интереса. К чему б такие страсти приснились?
Лешка и не заметил, как провалился в сон, а когда проснулся…
Когда проснулся, в глаза било низкое вечернее солнце, а откуда-то сверху доносилась музыка. Парень прислушался:
Ха! «Король и Шут»! Родные!
Вскочив на ноги — оказывается, он уснул на полянке, под раскидистою березой, а старый магнитофон-кассетник как раз висел на ветке, играл:
