– Я была дорогой и красивой проституткой, самой ласковой и глупой, – Су тронула старика пальцем снизу за подбородок – его жест, – или самой умной, как кому хотелось. Меня передавали только лично, только знакомым!
Старик резко встал, второй потащил его за рукав, они уходили. Су опять раздраженно топнула ногой и закричала:
– А еще я два раза убила кагэбэшника, а теперь я особо опасная преступница!
– Прекрати истерику, – сказала я.
– Будь проклят этот мир, в нем нет места детям! – изрек старик, подняв вверх руку.
У входа в вокзал, взвизгнув, затормозила машина. Я дернулась на этот звук, отмечая, что начинаю чувствовать опасность.
– Су, иди ко мне на ручки, вот умница, вот так, – я протягиваю руки, она радостно прыгает на меня, обхватив руками и ногами по-обезьяньи, и испуганно смотрит в лицо: мое сердце стучит на весь зал. – Опасность, – шепчу я, – держись крепче, может быть, придется бежать.
Сначала я с самым беспечным видом выхожу на платформу, осматриваю народ. Эти двое в строгих костюмах и галстуках, у них нет багажа, они оглядываются, пробегая легкой трусцой по платформе. Я быстро иду к железнодорожному мосту, потому что на другой платформе, по то сторону моста стоит поезд, и проводники приготовили красные флажки. Вот мы уже на мосту, а внизу двинулись вагоны поезда. Осторожно спускаюсь по ступенькам, а потом быстро бегу за поездом.
– Помогите! Женщина отстала! – кричат из вагона.
Проводница и кто-то из пассажиров втащили нас в вагон на площадку, и я еще долго не могла отцепить ладонь от поручня. Этот парень, в прикиде для торжественных случаев, бежал профессионально, но наш вагон был последним!
– Кагэбэшник, твой скворешник на Дзержинской погорел, был ты дятел, стал пострел! Наш пострел везде поспел, настучал и улетел! – верещит Су, подпрыгивая от возбуждения у меня на руках. – Раз-два, раз-два, оторвалась голова, руки-ноги отлетели, быстро бегать не умели! Э-э-э! – Она высовывает язык, я шлепаю ее и спускаю с рук.
Платформа кончилась. Похоже, что по рельсам он не побежит.
– А вот ты бегаешь классно, что и говорить, – похвалила меня Су. – Ты всегда носи меня спереди, я буду охранять тебя сзади.
– Вы из какого вагона? – опасливо косится на Су проводница.
– Да нас чуть не убили! Мы же спасались, вы думаете, кто это был? Это был наемный убийца! Вы все сами видели, это как в кино, только он не герой, он не успел, а мы – герои, – верещала Су. Я вытаскивала деньги, и руки мои дрожали.
Свободных мест не было. Мы сидели в купе у проводницы. Дребезжали пустые стаканы на подносе. Су бегала по полке, размахивая руками и корча страшные рожи: она рассказывала проводнице про невероятные приключения. Начала, конечно, с того, что была самой красивой и дорогой… Я безучастно смотрела перед собой: мне было все равно, тем более что говорила она правду.
Проводница сначала хваталась за щеки ладонями и испуганно ойкала, потом посадила Су на колени, прикрыла ее голые ноги одеялом и только досадливо отмахивалась от тревожащих ее пассажиров. Она подарила Су носки. Надела на грязные ножки. Засыпая, я увидела ее с флажком: приближалась станция. Она взяла клятву с Су, что та дождется ее и не заснет, расскажет дальше. Су поклялась, укрыла меня одеялом и села у самого окна, лицом в стекло, в ночь, в накатывающие огни встречных поездов.
Ленинградский вокзал на рассвете – удручающее зрелище: огромные пустые пространства с одинокими, словно потерявшимися людьми. Я тащусь по перрону, Су сидит на мне, охраняя сзади.
– Вера, у меня страшно болит рот. Вот тут, – Су добросовестно открывает рот пошире, показывая, где именно.
– Я ничего не вижу.
– Я больше не могу терпеть, еще с поезда болит!
– Ну где ты видела, чтобы у преступницы болел зуб?
– Я долго терпела, а сейчас начну плакать! И ноги замерзли.
– Конечно, тебе нужна обувь. Но я боюсь…
– Я ничего не боюсь, но у меня болит зуб!
– Не кричи, дай подумать. Хорошей медицинской помощи не обещаю, но знаю тут недалеко место, где зуб могут выдрать.
– Выдрать! – кричит Су. – Черт с ним, в конце концов, чего жалеть! У меня три четвертых тела куда-то делись, а я буду беспокоиться из-за какого-то зуба?!
В приемной скорой стоматологической помощи я задремала, сидя на стуле, поэтому, когда меня растолкала женщина в белом халате, я не сразу поняла, что ей надо. Женщина оказалась терпеливой, несмотря на полшестого утра, она два раза повторила, что у девочки режется зуб, десна опухла, а молочный она удалила.
– Молочный? – плохо соображаю я.
– Сколько лет девочке? – Она садится рядом и что-то пишет.
– Двадцать пять.
– Я спрашиваю не про ваш возраст, я спрашиваю про ребенка.
– А как вы думаете, сколько ей? – протерев глаза, я смотрю на Су со вздутой от заправленной ватки щекой и резиновым зайцем в руках.
На улице нам на каждом шагу попадались милиционеры. Сначала я шарахалась в испуге, потом, после четвертого, просто не поднимала глаз. Руки мои и спина так устали носить маленькую Су, что я их почти не чувствовала.
– Почему нас не арестовывают? – шепчет Су мне в ухо.
– Наверное, они тебя не узнают.
