Хозяюшка! Помолились божьим угодникам, её величество медицина вступает в права, — замысловато объявил доктор, раскрыв руки и тесня её к печке. Заодно потеснил хозяина и Прошку туда же.
Хозяйка крестилась за занавеской у печки. Хозяин курил, шепотком делясь с Прошкой, как ходили они с постояльцем на Перово озеро стрелять уток. И Владимир Ильич с Женькой своей соберётся, бывало, азартный, не оторвёшь от ружья! А уж Оскар Александрович вовсе ненасытным охотником был.
«Был!» — царапнуло Прошку.
Но оттуда, от кровати больного, доносился невозмутимый докторский тенор, назначавший лечение и мудрёные, по-латыни, лекарства. Услышав латынь, хозяйка пуще разгоревалась:
— Молоденький, холостой, помрёт, схоронят на чужой стороне, и помянуть некому.
Между тем Оскар уже от одного появления доктора стал поправляться. Уже не лежал плашмя в покорной тоске, в глазах трепыхнулась живинка. Расхрабрился, запросил испить кисленького. Кисленького, то есть клюквенного настою, доктор позволил и долго повторял и внушал, как лечиться, твердил по-латыни названия лекарств. На душе у всех полегчало: видно, Оскара Энгберга хоронить на чужой стороне не придётся, и Прошка, условившись, где и когда встретится с Семёном Михеевичем, чтобы ехать домой, пошёл к Леопольду.
— Поклон им навсегда! — наказал Оскар Энгберг.
Почему навсегда? Прошке некогда раздумывать над поклонами Энгберга. Скорей к Леопольду!
Запутанная жизнь. Бежать бы со всех ног в тихую, уютную улочку, где над Шушей стоит дом с двумя колоннами на деревянном крылечке. Там синеглазая Паша. Насмешница Елизавета Васильевна. Владимир Ильич. «Рабочий класс» Прошка, бежать бы тебе к Владимиру Ильичу Ульянову! А он бежал к Леопольду. Зачем? Ведь скоро уедет Леопольд. Долго ехать до Польши из села Шушенского, Минусинского округа, Енисейской губернии. Когда-то доедешь! Когда-то приплетётся из Польши письмо — до Красноярска по железной дороге, от Красноярска на перекладных, как сто лет назад. Сколько дней, недель, месяцев проползёт в ожиданиях, пока Паша кинется в ноги: «Батюшка, матушка, отпустите в город Лодзь!»
А вы верите, что в жизнь свою не видавшие железной дороги (она всего третий год и идёт по Сибири), в жизнь свою не бывавшие дальше Минусинска батюшка с матушкой отпустят дочь Пашу в дымный фабричный город Лодзь? Неведомо куда, в Польшу? Они про Польшу по политическим только и знают. Прошка может схитрить? Утаить? Вот уедет Леопольд.
Нет, он шёл. В шубейке нараспашку, обмотав шею шарфом (Дмитрия Ильича тёплым, в клетку шарфом), шагал. «Не хочу таить, Леопольд, ты уедешь, а я её люблю».
Шагал по аршину, размахивая руками. Чем дальше тише. Возле избы вовсе стал, словно чего-то надеясь дождаться. Постоял, не дождался и вошёл в сени не очень смелыми шагами. Из избы неслись возгласы. Там спорили голоса. Женский, плачущий:
— Сил нет больше терпеть. Устала я. Матка боска, кеды будет конец?
Мужской, неуверенный, стараясь бодриться:
— Текла, Текла, семья твоя при тебе, дети здоровы, муж не в тюрьме запертой, а нынче и вовсе на воле, не гневи свою матку боску, нашлёт настоящей беды.
Женский, сердясь, негодуя:
— Это ль не беда? Смеёшься, муженёк? Смейся над моими словами.
Мужской:
— Текла, Текла, тебе легче, что плачешь.
Прошка стукнул в дверь и рывком отворил. Что у них! По всей избе валяются вещи, тряпки; наполовину полный одежды стоит раскрытый сундук, вязки тугих оранжевых луковиц, ящики — пустой и с посудой, переложенной сеном; опрокинутый табурет, печные горшки на полу, приставленный к оконной раме кверху рогами ухват, и посреди этого столпотворения мужчина и женщина. Он с запорожскими усами, как на картине Репина, только очень уж истомлённый и сумрачный; она бледнолицая, чернобровая, из глаз так и брызжут гневные искры — Прошка мгновенно узнал мать Леопольда. По лавкам расселись мальчишки и девчонки разных возрастов (что-то много, показалось Прошке), серьёзные, с ломтями посоленного хлеба.
— Дзень добрый. Чего пану тшеба? — спросила мать, с вызовом подперев бок кулаком: «Ну, беспорядок, ну, бедность и ребят орава, ну и что? Мы не жалуемся, а вас не просим жалеть». — Пану тшеба наш старший сын Леопольд? — Повела плечом: — Там.
Прошка шагнул за перегородку в другую половину избы. Леопольд копался там в ворохе книг. Что-то прибитое было в нём. Нервно подрагивали ноздри тонкого носа. Увидел Прошку, опустились руки.
— Несчастье. В Польшу не едем.
