Леопольд вытянулся, словно давая присягу, и негромко, чётко, отрубая слова, запел:
Мороз прошёл по коже у Прошки от их тихого пения, от их слов, похожих на клятву.
— Не забывай, Леопольд! — сказал задумчиво Владимир Ильич, когда кончили петь.
— Никогда!
Владимир Ильич с Надеждой Константиновной простились, ушли. Паша пропустила их из избы. Молча, в пояс поклонилась матери и отцу Леопольда. Прошке чуть кивнула откуда-то издали. Растерянный, смятый, стоял Леопольд, словно ураган над ним пролетел. Опомнился. Загрёб в охапку треух, дошку и — вон.
— Яка ясна паненка, — сказала мать с мечтательной улыбкой. — Нашего сына старшого ясна паненка.
Отец промолчал, приминая пальцем в трубке табак.
— Что за люди Ульяновы! — сказала пани Текла. — Есть ли ещё на свете таци добжи людзе, нови людзе?
Леопольду и Прошке постелили в той половине избы на полу лоскутное одеяло, бросили под головы чью-то одежонку. Прошка лёг. Укрылся шубейкой.
Белая полная луна висела в окне. Лила смутный свет белая от лунного снега беззвучная ночь. Суматошный сегодняшний день колесом вертелся в голове. Высились перед глазами осыпанные снегом сосны тайги, подпирая вершинами утреннее синее небо. Зимний лес, величавый.
Леопольд поднялся рывком, сел, обхватив колени руками.
Вдруг всё сменяется. Духота, теснота, шум, мусор избы. Надрывный зов пани Теклы в ушах: «Пан Прохор, зашивайте мешки!» Паша у порога в жёлтом дублёном полушубке. «Вихри враждебные веют над нами» Паша так и простояла без слов. Как долго не идёт Леопольд! И с Леопольдом за весь день ни о чём не сказали. Он, как лунатик, слепо и чуждо бродил по избе. Как долго он не идёт! Белая луна отодвинулась от окошка. Углы в избе потемнели. Слышно, прокричал петух во дворе.
Леопольд вошёл на цыпочках, бесшумно разулся, лёг возле Прошки. Лежали долго, не говоря.
— Прошка, не спишь, я слышу, — наконец прошептал Леопольд.
— Не сплю.
— О чём ты думаешь, Прошка?
— О жизни.
Леопольд поднялся рывком, сел, обхватив колени руками. В белесоватом сумраке ночи Прошка видел его прямой профиль, длинную чёрную бровь.
— Если бы мы уезжали в Польшу, я надеялся, она к нам приедет. Был уверен, приедет. А сейчас почему-то думаю, нет. Никогда не увижу её. Прошка, как я несчастлив!
— Леопольд, не надо Не горюй, Леопольд, — растерянно утешал Прошка и не верил, что может утешить.
— Прошка, скажи ей, что всю жизнь буду помнить. Никогда не разлюблю. Скажешь?
— Сам бы сказал.
— Говорил. Завтра передай ещё от меня. Передашь?
— Передам.
Леопольд лёг на спину, закинув под голову руки, вытянулся и лежал неподвижно. Незряче глядел в потолок. «Я несчастлив. Как я несчастлив».
Желтизна на востоке слабо светлила мглистое небо. Глубоко где-то за мглой встало солнце. Нынче не выбиться солнцу из набухших снегами серых туч, низко накрывших просыпавшееся после ночи село Шушенское. Невесёлое начиналось утро. Распахнуты ворота во двор. Дверь в избу не прикрыта. Два санных следа ведут со двора. Проминские уехали затемно. Прошка шёл по селу, придерживая за пазухой книжку «Школьные товарищи», которую обменял у Леопольда на Максима Горького.
Который раз за свои недолгие годы Прошка расставался! Дорогое, что только-только нашёл, обрывалось: вот было — и нет.
Проминские уехали в Красноярск служить на железную дорогу. Кржижановские и Старковы из Минусинска уехали. Все уезжают. Михаила Александровича Сильвина признали годным в солдаты, скоро заберут. Не останется и Прошкина учительница в Сибири без мужа. Кончается срок у Лепешинских. Три последних месяца доживать в ссылке Ульяновым. Все уезжают.
Плохо, Прошка, придётся тебе. И за вчерашнее самовольство придётся ответить. Какое наказание писарь пропишет? Зашлёт на край света, на самый Северный полюс. Тут тебе и конец.
Пока что Прошка брёл по селу в направлении слепенькой, под снеговой шапкой избёнки Сосипатыча проведывать больного Оскара.
В избах топили печи, дым из труб стелился над крышами: повизгивали, нагибаясь, журавли колодцев; слышались голоса за заборами, глухо-наглухо отгородившими дворы от улицы; слышны были хруст снега, мычание коров — задавали скотине корм. На столе у Сосипатыча валил горячий вкусный пар из чугуна с картофелем.
— Садись, парень, гостем будешь, — хлопотал Сосипатыч. — Крепенького нет, за здравье постояльца прекрасного нашего с радости-то маленько бы.
Оскар Энгберг, слабый и бледный, лежал, однако, совсем не тот, что вчера. Побритый, с прямым, как линеечка, левым пробором, аккуратно подкрученными светлыми усиками. В голове его уже строились планы на будущее.
— С постели поднимусь, вон инструменты мои дожидаются.
Эти инструменты Надежда Константиновна, когда ехала в ссылку, привезла из России. Владимир Ильич написал, что, мол, есть у меня в Шушенском товарищ, рабочий Оскар Энгберг, мастер ювелирной работы, тоскует без дела, и на прожитие с теми инструментами заработать бы можно.
