– Да, – промолвила Эмилия, с невольным вздохом, – вы не ошиблись!
Дюпон, заметив тягостное волнение, поднятое этим вопросом, поспешил переменить тему разговора:
– В одну из моих экскурсий по упомянутому ходу, проделанному в стене, я случайно подслушал один странный разговор.
– В потайном ходе? – с удивлением спросила Эмилия.
– Я подслушал его, находясь там, – пояснил Дюпон, – но он раздавался из комнаты, смежной со стеной, в которой проделан был ход: стенка была так тонка в том месте и, может быть, так обветшала, что я мог отчетливо расслышать каждое слово, сказанное по ту сторону. Случилось, что Монтони с товарищами собрались в этой зале пировать, и Монтони начал рассказывать странную историю дамы, прежней владелицы замка. Действительно, он сообщал удивительные вещи, а насколько они верны – пусть ответит его совесть. Но вы, сударыня, вероятно, слышали версию, которую он желает распространить относительно таинственной судьбы этой дамы?
– Слышала, – отвечала Эмилия, – и замечаю, что вы сомневаетесь в ее правдивости.
– Я сомневался в ней и раньше того случая, о котором я рассказываю, – отвечал Дюпон, – некоторые обстоятельства, упомянутые Монтони, подтвердили мои подозрения. Я убедился, что Монтони и есть убийца. Я трепетал за вас, тем более что слышал, как гости упоминали ваше имя в неуважительном тоне, угрожавшем вашему спокойствию; зная, что самые дурные люди часто бывают склонны к суеверию, я решился попробовать пробудить в них совесть и застращать их до такой степени, чтобы они отказались от задуманного преступления. Я с вниманием слушал Монтони и в наиболее поразительных местах его истории вмешивался и повторял его последние слова глухим, замаскированным голосом.
– Но как вы не боялись, что вас накроют? – спросила Эмилия.
– Я этого не боялся; я понимал, что, если бы Монтони знал тайну этого хода, он не поместил бы меня в комнате, куда ход этот вел. Я знал наверное, из надежных источников, что ход был ему неизвестен. Общество некоторое время как будто не обращало внимания на мой голос, но в конце концов так встревожилось, что все разбежались. Услышав распоряжение, отданное Монтони слугам, – обыскать залу, я вернулся в свою тюрьму, которая помещалась очень далеко от этой части потайного коридора.
– Я прекрасно помню случай, о котором вы рассказываете, – подтвердила Эмилия, – он вызвал тогда страшный переполох среди гостей Монтони, и, признаюсь, я сама имела слабость разделять общий страх.
Так Дюпон и Эмилия продолжали разговаривать между собой о Монтони, о Франции и о плане своего путешествия. Эмилия сообщила ему о своем намерении поселиться в одном монастыре в Лангедоке, где с ней раньше обошлись с большой лаской, и оттуда написать своему родственнику, господину Кенелю, чтобы уведомить его о своем поступке. Там она намеревалась ждать до тех пор, пока «Долина» опять перейдет в ее полную собственность: туда она со временем надеется вернуться, когда увеличится ее доход. Дюпон уверял ее, что имения, которые Монтони пытался мошеннически отнять у нее, еще не безвозвратно потеряны для нее, и, кстати, опять порадовался ее освобождению из рук Монтони, который, видимо, хотел удержать ее пленницей на веки вечные. Возможность вернуть теткины поместья для себя и Валанкура зажгла такую радость в сердце Эмилии, какой она не испытывала уже много месяцев. Но она пыталась скрыть это от месье Дюпона, чтобы не вызвать в нем горьких воспоминаний о сопернике.
Они продолжали беседовать до тех пор, пока солнце не стало склоняться к западу; Дюпон разбудил тогда Людовико, и они снова пустились в путь. Постепенно спускаясь по склонам долины, они достигли реки Арно и несколько миль проехали по ее зеленым берегам, очарованные окружающей чудной природой и классическими воспоминаниями, связанными с этими местами. В отдалении они услыхали веселую песню крестьян в виноградниках и наблюдали, как заходящее солнце окрашивало реку золотистым сиянием, а сумерки окутывали далекие горы тусклым пурпуровым колоритом, пока не наступил полный мрак. Тогда lucciola, тосканский светляк, замелькала ярким огоньком то там, то сям в кущах, а пронзительное трещанье цикады раздалось в зелени еще громче, чем даже в полуденную жару: очевидно, она предпочитала тот час, когда и английский жук, не столь громогласный, —
