– Так расскажите, пожалуйста, расскажите, – попросила Бланш, и в голосе ее уже слышалось больше серьезности, чем шутки. – Мне очень интересно все это: в монастыре, где я воспитывалась, сестра Генриетта и сестра София, бывало, рассказывали нам про странные видения, являвшиеся им самим.
– Небось вы никогда не слышали, ваше сиятельство, что заставило нас с мужем переселиться из замка в избушку? – сказала Доротея.
– Никогда! – нетерпеливо промолвила Бланш.
– Не знаете и причины, почему его сиятельство, маркиз…
Доротея запнулась, остановилась в колебании, затем хотела переменить разговор, но любопытство Бланш было слишком сильно возбуждено, чтобы позволить интересовавшему ее предмету так легко ускользнуть; она стала приставать к старухе-экономке, чтобы та продолжала свой рассказ. Однако тут не подействовали никакие уговоры; очевидно, старуха испугалась последствий своей неосторожности и решила молчать.
– Я убеждаюсь, – сказала Эмилия, – что во всех старых домах водятся какие-то таинственные привидения. Вот я недавно приехала из настоящего гнезда чудес, но, к несчастью, все эти чудеса потом объяснились совершенно просто.
Бланш молчала; Доротея насупилась и вздыхала; сама Эмилия все еще чувствовала себя более склонной верить в чудесное, чем она желала бы сознаться. Как раз в эту минуту она вспомнила зрелище, виденное ею в одном из покоев Удольфского замка, и, по странному совпадению, вспомнила и страшные слова, нечаянно попавшиеся ей на глаза в тех бумагах, которые она уничтожила, повинуясь приказанию отца; она вздрогнула, думая о смысле этих слов почти с таким же ужасом, как в ту минуту, когда увидела страшное видение, таившееся под черной занавесью.
Бланш между тем, не успев добиться от Доротеи, чтобы она разъяснила свои намеки, попросила ее, когда они достигли двери в конце галереи, пустить ее осмотреть запертую анфиладу комнат.
– Милая барышня, – отвечала Доротея, – я уже объяснила вам причину, почему я не могу отпереть этих комнат: я ни разу не заходила туда со дня кончины моей госпожи, и мне было бы очень тяжело увидеть их теперь. Пожалуйста, никогда и не просите меня…
– Конечно не буду, – отвечала Бланш, – если в этом действительно заключается причина вашего отказа.
– Увы, именно в этом, – промолвила старуха, – мы все обожали ее и век будем скорбеть о ней. Быстро летит время! Много уже лет прошло со времени ее кончины, но я живо помню все, точно это вчера случилось. Многое из недавних лет теперь совсем улетучилось из моей памяти, а уж это, хотя оно и давно произошло, я постоянно вижу перед собой, как в зеркале!..
Доротея умолкла, но потом, когда они шли по галерее, она прибавила, говоря об Эмилии:
– Вот эта молодая девица иногда напоминает мне покойную маркизу: я помню время, когда та была такой же цветущей и очень походила на эту барышню, когда смеялась. Бедная госпожа! То-то она была веселая, как в первый раз приехала в замок!
– А разве после она не была веселой? – спросила Бланш.
Доротея покачала головой; Эмилия жадно наблюдала ее: видно было, что эта история возбудила в ней жгучий интерес.
– Сядем здесь, – сказала Бланш, дойдя до противоположного конца галереи, – и пожалуйста, Доротея, если вам не слишком тяжело, расскажите нам что-нибудь про маркизу: я желала бы заглянуть в то зеркало, о котором вы говорили, и увидеть все то, что вы сами в нем видите…
– Ох, если бы вы знали, ваше сиятельство, то, что я знаю, вы бы не пожелали этого, – отвечала Доротея, – вы увидели бы мрачную картину. Мне часто хочется отогнать ее, да не могу… Я вижу мою дорогую госпожу на смертном одре – вижу ее взгляд, ее лицо, помню все, что она говорила; страшная это была сцена!
– Почему же такая страшная? – спросила растроганная Эмилия.
– Ах, дорогая барышня, смерть всегда страшна!
На другие расспросы Бланш Доротея упорно молчала, и Эмилия, заметив слезы на ее глазах, воздержалась от дальнейших приставаний и старалась обратить внимание своего молодого друга на посторонние предметы. Скоро в саду показались граф с графиней и месье Дюпон; увидав их, девицы сошли вниз.
Граф вышел навстречу к Эмилии и представил ее графине с утонченной любезностью, живо напомнившей Эмилии ее покойного отца. Она почувствовала к нему благодарность и даже не смутилась перед графиней; та, впрочем, приняла ее с обворожительной улыбкой – капризный нрав не мешал ей быть иногда обворожительной, а теперь это настроение являлось следствием ее разговора с графом по поводу Эмилии. Что бы они ни говорили между собой и каково бы ни было содержание беседы графа с настоятельницей монастыря, которую он только что посетил, лицо его и обращение с Эмилией выражали глубокое уважение и доброжелательность. Эмилия испытывала то сладкое волнение, какое проистекает от сознания одобрения со стороны хороших людей: к графу она почувствовала доверие почти с первой минуты, как увидела его.
