– Да, – проговорил он с подавленным вздохом, – в такой час память о тех, кого мы любили в былое, навеки минувшее время, проносится в наших думах, как мелодия отдаленной музыки в тиши ночной – нежная и гармоничная, как этот пейзаж, дремлющий в лунном свете. – После небольшой паузы Сент-Обер прибавил: – Мне всегда казалось, что в такие минуты я мыслю с большей ясностью и проницательностью. Как бесчувственно должно быть то сердце, которое не смягчается под влиянием подобных впечатлений! Ведь много есть таких людей на свете.
Валанкур вздохнул.
– Неужели в самом деле много? – спросила Эмилия.
– Пройдет еще несколько лет, моя Эмилия, – продолжал Сент-Обер, – и ты улыбнешься, вспомнив свой вопрос, – если не заплачешь при этом воспоминании. Однако пора! Я отдохнул, идем дальше.
Выйдя из леса, они увидели перед собой на зеленом пригорке тот монастырь, который разыскивали, обнесенный высокой стеной. Постучались в старинные ворота. Отворивший им монах повел гостей в небольшую смежную сторожку, где просил подождать, покуда он сходит доложить настоятелю.
Тем временем несколько иноков приходили поодиночке взглянуть на пришельцев; наконец вернулся монах, и они последовали за ним в приемную, где настоятель сидел в кресле перед аналоем, на котором лежал большой фолиант. Он принял посетителей приветливо, однако не вставая с места, и после нескольких расспросов согласился приютить их.
Поговорив еще немного с настоятелем, путешественники удалились в комнату, где был накрыт ужин. А Валанкур, которого один из монахов любезно вызвался сопровождать, пошел разыскивать Михаила с его мулами. На полдороге вниз они уже услыхали голос погонщика, повторяемый эхом.
Возница звал то Сент-Обера, то Валанкура. Валанкур, дойдя до кареты, объяснил ему, что нечего бояться ни за себя, ни за своего господина, и, устроив его на ночлег в хижине на опушке леса, сам вернулся разделить с друзьями скромную трапезу, предложенную монахами.
Сент-Обер чувствовал себя слишком нездоровым, чтобы быть в состоянии есть. Эмилия в своем беспокойстве за отца забывала о себе. Валанкур, молчаливый и задумчивый, но полный внимательности к своим спутникам, особенно заботился о том, чтобы доставить удобства и облегчение Сент-Оберу; тот часто замечал, что, когда дочь просила его что-нибудь съесть или поправляла ему подушку за спиной, Валанкур бросал на нее взгляды, полные грустной нежности, а Эмилия, видимо, с удовольствием чувствовала на себе эти взгляды.
Разошлись рано. Эмилию проводила в ее комнату одна из монахинь, которую она тотчас же отпустила. На сердце у нее была печаль, и разговор с посторонним лицом был бы ей тягостен.
Девушка размышляла о том, что отец с каждым днем слабеет, и теперешнее его изнеможение приписывала скорее слабости его организма, чем тягостям дороги. В голове ее проносилась вереница мрачных мыслей, и на этом она заснула.
Часа два спустя ее разбудил звон колокола. Она услыхала торопливые шаги по коридору, куда выходила ее комната. Незнакомая с обычаями монастырской жизни, она всполошилась. Тревога за отца никогда не выходила у нее из головы; ей представилось, что, вероятно, ему сделалось худо. Торопливо вскочила она с постели, намереваясь бежать к нему, но остановилась пропустить людей, идущих по коридору, и тем временем успела сообразить, что это колокол сзывает монахов к молитве.
Звон прекратился, опять наступила тишина.
Эмилия решила не ходить к отцу. Но спать ей не хотелось; луна ярко светила ей в комнату. Эмилия открыла окно и выглянула наружу.
Ночь была тиха и прекрасна: ни единого облачка на небе, ни один листочек не шевельнется на деревьях. Полночное пение монахов мягко раздавалось из часовни, расположенной на одной из низших скал, – то был священный гимн, в тиши ночной возносившийся к небесам. Вместе с ним возносилась и молитва Эмилии.
Глаза ее наполнились слезами восторга и благоговения перед всемогущим Творцом; ее охватило то чистое чувство, которое возвышает душу над всем мирским, облагораживает ее, призывает познать Бога в Его могуществе и красоте Его творений, Его милосердие в бесконечности даруемых Им благ.
Полночное пение монахов вскоре сменилось безмолвием, но Эмилия все еще стояла у окна, наблюдая захождение луны и не желая нарушать своего благостного настроения. Наконец она улеглась на свою постель и погрузилась в спокойный сон.
Сент-Обер, достаточно отдохнувший за ночь, чтобы продолжать путешествие, выехал рано поутру с дочерью и Валанкуром в Руссильон, куда надеялся прибыть до наступления ночи. Местность была дика и романтична; по временам пейзаж смягчался и получал более приветливый характер.
В горах попадались живописные лесистые балки, покрытые яркой зеленью и цветами, или же вдруг открывалась широкая цветущая долина, где паслись стада овец и рогатого скота по берегам прелестной реки.
