– Я измучен и сбит с толку, – сказал он в ответ на ее встревоженные вопросы, – и намерен уехать отсюда на некоторое время; надеюсь, перемена места вернет мне обычное спокойствие духа. Я собираюсь вместе с дочерью проводить барона Сент-Фуа в его замок: он лежит в той части долины Пиренеев, которая обращена в сторону Гаскони, и мне пришло в голову, Эмилия, что когда вы отправитесь в свое имение «Долину», то мы можем часть пути проехать вместе! Для меня было бы удовольствием охранять вас в путешествии вашем домой.
Она поблагодарила графа за его дружеское внимание, но выразила сожаление, что необходимость заехать сперва в Тулузу помешает выполнению этого плана.
– Но когда вы будете гостить у барона, – прибавила она, – то ведь оттуда очень недалеко до «Долины», и я надеюсь, граф, вы не уедете из тех краев, не посетив меня; нечего и говорить, что я с радостью буду ждать к себе вас и Бланш.
– В этом я не сомневаюсь, – отвечал граф, – и не намерен отказывать себе и Бланш в удовольствии сделать вам визит, если только ваши дела позволят вам быть в «Долине» около того времени, когда мы можем посетить вас.
Эмилия прибавила приглашение и графине, но, по правде сказать, не особенно огорчилась, узнав, что та собирается ехать с мадемуазель Беарн гостить на несколько недель к одним знакомым в Нижний Лангедок.
Побеседовав еще немного о предполагаемом своем путешествии и о планах Эмилии, граф простился и ушел. Через несколько дней после этого посещения Эмилия получила второе письмо от Кенеля, извещающее ее, что он находится в Тулузе, что «Долина» уже покинута арендатором и что он, Кенель, зовет ее немедленно в Тулузу, где он будет ждать ее, притом просит поторопиться, так как его личные дела призывают его в скором времени вернуться в Гасконь. Эмилия повиновалась не колеблясь и трогательно распростилась с семейным кружком графа, к которому все еще принадлежал месье Дюпон, и со своими монастырскими подругами; она пустилась в путь в Тулузу в сопровождении несчастной Аннеты и под охраной надежного графского слуги.
Эмилия благополучно совершила свое путешествие по равнинам Лангедока и, прибыв в Тулузу, откуда в последний раз уехала вместе с госпожой Монтони, много размышляла о злополучной судьбе своей тетки, которая, если бы не ее собственное безрассудство, – могла бы до сих пор жить в счастье и довольстве. Образ Монтони также часто рисовался ее воображению, каким она знавала его в дни благополучия – смелым, властным, полным энергии, – потом каким он был впоследствии, в дни злобы и мщения. Прошло всего несколько месяцев, и Монтони уже не способен вредить кому бы то ни было – он сам превратился в горсть праха, а вся жизнь его промелькнула как тень! Эмилия готова была заплакать над его жалкой участью, но вовремя вспомнила о всех его преступлениях. О несчастной тетке она проливала горькие слезы; сознание ее заблуждений и недостатков исчезало при воспоминании о ее несчастьях.
Другие мысли, другие заботы овладевали Эмилией, по мере того как она приближалась к знакомым местам, где протекала ее юная любовь, и размышляла, что Валанкур навек погиб для нее и для самого себя.
Вот и вершина холма, откуда, уезжая в Италию, она бросила последний прощальный взгляд на прелестный пейзаж, на леса и поля, где она, бывало, бродила с Валанкуром, перед тем как судьба забросила ее далеко-далеко!.. Опять она увидела знакомую цепь Пиренеев, возвышавшуюся над родной «Долиной»; теперь она представлялась в виде смутных облаков на далеком горизонте. «А там и Гасконь расстилается у подошвы Пиренеев! – думала она про себя. – О отец, о дорогая мать моя! Вот и Гаронна, – прибавила она, отирая слезы, туманившие ей зрение, – и Тулуза, и тетушкин дом, и деревья ее сада! О дорогие друзья мои! Всех вас я утратила! Неужели же мне никогда больше не суждено увидеться с вами?» К глазам ее опять подступили слезы; она неудержимо плакала, пока на крутом повороте экипаж чуть не опрокинулся; взглянув кверху, она увидела другую часть знакомых окрестностей Тулузы. Все мысли, все страхи, какие она испытывала в тот момент, когда прощалась с этими местами, теперь нахлынули на нее с новой силой. Она вспомнила, с какой тревогой она взирала на будущее, которое должно было решить ее судьбу с Валанкуром, и какие гнетущие страхи осаждали ее душу; самые слова, которые она тогда произносила, прощаясь с этими местами, пришли ей на память. «Если бы я была уверена, – говорила она тогда, – что когда-нибудь опять вернусь сюда и что Валанкур по-прежнему будет любить меня, – я уехала бы со спокойной душой!»
