Эмилия, чрезвычайно возмущенная, едва нашла в себе силы спросить, что значат эти намеки. Тетка наотрез отказалась дать какое-либо объяснение, хотя своими строгими полуфразами хотела внушить Эмилии, что знает о каких-то ее подозрительных проделках. В сознании своей невинности Эмилия не могла удержаться, чтобы не вспыхнуть от стыда; она задрожала и смутилась под смелым взором госпожи Шерон, которая тоже покраснела, но от торжества и удовлетворенного самомнения.
Эмилия, поняв, что все недоразумение вызвано ее прогулкой по саду в ночь накануне отъезда из «Долины», объяснила тетке значение этой прощальной прогулки. Госпожа Шерон презрительно усмехнулась, отказываясь принять это оправдание.
– Я никогда не верю людским уверениям, – добавила она в заключение, – а всегда сужу о людях по их поступкам. Ну что ж! Посмотрим, каково будет ваше поведение в дальнейшем.
Эмилия, удивляясь не столько сдержанности тетки и ее таинственному молчанию, сколько обвинению, которое та возвела на нее, тщательно обдумала значение таинственных намеков и пришла к заключению, что это действительно Валанкур бродил по саду ночью накануне ее отъезда и что госпожа Шерон преследовала его. Последняя, перейдя от одной неприятной темы к другой, почти столь же тягостной, заговорила о денежных интересах племянницы, находящихся в руках господина Мотвиля. С напускным состраданием распространяясь о тяжелых обстоятельствах Эмилии, она не преминула намекнуть, что племянница должна быть покорна и благодарна ей, и вообще дала Эмилии почувствовать всю горечь унижения. Девушка поняла, что будет играть в доме роль приживалки не только в глазах самой тетки, но и теткиных слуг.
Ей сообщили, что сегодня ожидается много гостей к обеду. По этому случаю госпожа Шерон опять повторила вчерашние наставления насчет того, как следует вести себя в обществе. Эмилия желала бы найти в себе достаточно мужества, чтобы следовать этим советам. Тетка занялась вслед за тем осмотром ее простенького гардероба и потребовала, чтобы она оделась к обеду нарядно и к лицу. И неожиданно соблаговолила показать Эмилии все великолепие своего дома, выставляя напоказ изящество и богатство тех или иных покоев. После этого она пошла заниматься своим туалетом, а Эмилия отправилась к себе распаковывать свои книги и искать отрады в чтении, пока не настанет время одеваться к обеду.
Когда приехали гости, Эмилия вышла в салон с застенчивой робостью, которую не в силах была превозмочь, тем более что чувствовала на себе строгий взгляд тетки. Ее траурное платье, тихая грусть, разлитая на прекрасном лице, скромная застенчивость манер делали ее очень интересной в глазах многих. В числе гостей она заметила синьора Монтони и друга его Кавиньи, которых уже встречала у Кенеля. Они разговаривали с госпожой Шерон с фамильярностью старых знакомых, а та со своей стороны относилась к ним с особенной приветливостью.
Этот синьор Монтони поражал видом сознательного превосходства и несокрушимым апломбом. Все невольно ему подчинялись. Острый, проницательный ум сквозил в его чертах, и при всем том выражение его лица постоянно менялось. Смотря по случаю – несколько раз на дню можно было подметить на этих чертах торжество искусного притворства над искренними побуждениями. Лицо у него было продолговатое и довольно узкое. Несмотря на это, он слыл красавцем. Может быть, энергия и сила духа, отражавшиеся в его чертах, составляли его главное обаяние. Он произвел сильное впечатление и на Эмилию, но она сознавала, что не может уважать этого человека, и к этому чувству примешивалась некоторая доля страха, совершенно для нее необъяснимого.
Кавиньи был по-прежнему любезен и вкрадчив. И хотя он всячески старался оказывать внимание госпоже Шерон, однако находил случаи побеседовать и с Эмилией. Перед ней он расточал блеск своего остроумия и время от времени в его обращении с нею сквозила нотка нежности, смущавшая и пугавшая ее. Эмилия отвечала ему полусловами, но ее кротость и тихая прелесть поощряли его продолжать разговор. Она почувствовала облегчение, когда одна из девиц, болтавшая без умолку, успела обратить на себя его внимание. Эта барышня, обладавшая бойкостью и кокетством истой француженки, делала вид, что все знает, все понимает, или, вернее, это не было даже притворством, потому что, никогда не заглядывая за пределы собственного невежества, она была убеждена, что ей уже нечему учиться. Она обращала на себя всеобщее внимание – иных забавляла, иных приводила в раздражение, да и то только на одну минуту, вслед за тем о ней тотчас же забывали.
Этот день прошел без особенных происшествий. Эмилия, хотя и заинтересованная наблюдениями над своими новыми знакомыми, обрадовалась, когда ей позволили удалиться в свою комнату и придаться далеким воспоминаниям, вошедшим у нее в привычку и обязанность.
