Эмилия отвернулась, скрывая слезы, затем вышла из комнаты, чтобы наплакаться вволю. Весь день прошел для нее в таком глубоком отчаянии, какого она еще никогда не испытывала в жизни. Перед тем как ложиться спать, она села в кресло и просидела так, не двигаясь, погруженная в скорбь, долгое время после того, как все домашние отправились на покой. Она не могла отогнать от себя мысли, что рассталась с Валанкуром окончательно и никогда более его не встретит. Каким страшным казалось ей расстояние, которое разлучит их! Исполинская стена Альп воздвигнется между ними, и целые области будут разделять их. Жить где-нибудь в соседней провинции, жить в той же стране, хотя бы и не видясь с ним, представлялось ей счастьем в сравнении с этой ужасной далью…
Она так разволновалась, размышляя о своем горе и о том, что никогда больше не увидится с Валанкуром, что почувствовала приступ слабости и дурноты. Беспомощно озираясь и отыскивая, что бы такое могло оживить ее, она случайно взглянула на окно. Едва имела она силу подойти к нему, она распахнула раму и села. Струя воздуха оживила ее, а кроткий лунный свет, падавший на длинную аллею высоких вязов, успокоил ее смятенный дух. Она решилась выйти в сад, надеясь, что движение и свежий воздух облегчат мучительную боль, сковывавшую виски. В замке все было тихо; спустившись по широкой лестнице в сени, откуда был ход прямо в сад, она тихонько, как ей казалось, неслышно отперла дверь и вступила в аллею. Эмилия шла, то ускоряя, то сдерживая шаги, так как в тени меж деревьев ей все чудились какие-то движущиеся фигуры и она боялась, не шпионы ли это, посланные теткой. Но желание еще раз увидеть павильон, где она проводила столько счастливых часов с Валанкуром, любуясь далекими видами Лангедока и родной Гаскони, преодолели ее страхи, и она направилась к террасе, которая тянулась вдоль всего верхнего сада, сообщаясь с нижним несколькими мраморными ступенями в конце аллеи.
Дойдя до этих ступеней, она остановилась и оглянулась – теперь отдаленность от замка пугала ее среди тишины и темноты. Но, преодолев страх, она поднялась на террасу. Там при лунном свете ясно виднелась широкая дорожка к павильону; луна серебрила кусты и деревья, окаймлявшие павильон справа, и кудрявые макушки других деревьев, подымавшихся в уровень с балюстрадой из нижнего сада. Эмилия остановилась, прислушиваясь; ночь была так тиха, что ни малейший звук не пропадал даром. Но в ушах ее раздавались печальная песня соловья да легкий шелест листьев. Она продолжала идти к павильону. Достигнув его, она, несмотря на темноту, скрывавшую знакомые предметы, ощутила волнение: окна были отворены и в их пролетах, окаймленных зеленью, виднелся пейзаж, залитый мягким лунным светом. Рощи и равнины смутно рисовались вдали, на горах виднелись более яркие блики света, в соседней реке отражалось трепетное сияние луны.
На Эмилию эта красивая сцена производила тем более сильное впечатление, что она вызывала перед нею образ Валанкура.
– Ах, – проговорила она с тяжким вздохом, падая в кресло у окна, – как часто мы, бывало, сиживали с ним на этом самом месте и любовались окрестностями! Никогда, никогда мы уже не будем сидеть здесь вместе! Никогда, никогда уже не увидим друг друга!
Вдруг слезы ее иссякли под влиянием страшного испуга: чей-то голос раздался у самого павильона. Эмилия вскрикнула. Знакомый голос послышался снова. Действительно, это был Валанкур, не прошло и секунды, как он очутился возле нее и заключил ее в свои объятия. Долго они не могли от волнения произнести ни слова.
– Эмилия… – начал наконец молодой человек, сжимая ей руку. – Эмилия!.. – И опять умолк.
Но в тоне, которым он произнес ее имя, сказалась вся его нежность, вся его скорбь.
– О дорогая моя! – продолжал он после длинной паузы. – Вот я опять вижу вас, опять слышу ваш голос! Я бродил по этим садам много-много вечеров подряд со слабой, очень слабой надеждой когда-нибудь встретить вас. Это был единственный шанс, остававшийся мне. Слава богу! Наконец-то мне улыбнулось счастье – я не обречен на безвыходное отчаяние!
Эмилия заговорила о своей глубокой привязанности и старалась успокоить его волнение. Валанкур в течение нескольких минут произносил лишь отрывистые, бессвязные слова. Поуспокоившись, он сказал:
