— Прости, Велли, — сказала я ему. — Мне нечем тебя сегодня кормить. Но завтра я схожу к Герхарду и узнаю, где купить для тебя корм.
Выслушав мою речь, свин покорно ушел в излюбленную яму у крыльца. Ну хоть этот представитель мужского пола не собирается меня предавать и не строит за моей спиной козни!
Я вошла в выстывший дом. Нужно было взять дров в поленнице и разжечь печь, но пользоваться подарком Роберваля было противно.
Без сил опустилась на кровать и огляделась. У печки по-прежнему стояли сдвинутые стулья с постеленным одеялом. Но дом опустел; Ланзо не было, и даже мыши притихли, словно ушли вместе с товарищем по играм. Я осталась одна наедине со своим грустным прошлым, неведомым будущим и запутанным настоящим.
Хоть я и обещала Робервалю наутро пойти к директору, выполнить обещание не вышло. Мне крепко нездоровилось, бил озноб и болела голова. Знакомое состояние: так отвечал мой организм на душевные потрясения.
Так было весной, несколько месяцев назад, в тот день, когда моя жизнь изменилась. Теперь я вновь словно оказалась на ее изнанке. Там, на другой ее стороне, осталась шумная столица, привычное и в целом беззаботное существование, друзья. Здесь был стылый дом на окраине, одиночество... и новое предательство. Которое ранило меня едва ли не сильнее, чем измена жениха и подлость родственников.
Почти весь день я провела в кровати, в тяжелой дремоте, лишь изредка поднималась заварить ромашкового чая. Одно хорошо: я была сонная, вялая, равнодушная ко всему на свете.
Но дурные мысли вернулись на следующий день и уже не оставляли в покое.
Утром я с трудом поднялась с постели. Не хотелось выбираться из-под теплого одеяла, но я стиснула зубы и одним движением опустила ноги на пол — как в ледяную прорубь.
Погода за окном была под стать моему настроению: серо, туманно, по стеклу бегут мокрые дорожки.
Я собиралась на службу, передвигаясь по комнате медленно, в полусне, и думала.
Что теперь делать? Сидеть и ждать, пока за мной явится дядя? Роберваль сказал, что не будет ставить его в известность, но он может и передумать. Или его столичный друг-сыскарь решит подзаработать и настучит господину Ханту.
Роберваль нанес мне тяжелый удар. И отчего-то больнее всего было думать о словах, что я бросила ему в запале гнева. Я призналась, что считала его другом. Призналась, что нуждалась в нем! Призналась в собственной слабости. Я приняла его внимание за что-то другое... а он лишь старался быть ближе ко мне, чтобы выяснить, что я за птица такая.
Мерзавец!
До чего все неудачно сложилось... Зря, зря я приехала в Крипвуд! Но выхода не было: в столице уж точно меня не ждало ничего хорошего, а здесь я хотя бы приношу пользу.
У меня поднимается настроение, когда я иду по темным школьным коридорам и вхожу в класс. Солнце зажигает яркие пятна на картах, мел на доске скрипит внушительно, вкусно, и меловые пылинки танцуют и кружатся в лучах.
А ученики смотрят на меня так, как будто я и правда волшебница! За эти недели я успела неплохо узнать характеры и привычки, их детские огорчения и победы...
Разве это неудачная жизнь? Я столько нового попробовала и узнала! И сколько неразгаданного еще впереди и столько незаконченного!
Школьная ярмарка на носу, статья не дописана, за Ланзо нужно присмотреть, да и свин бегает по двору голодный.
Я улыбнулась. Вон какая я востребованная, вон сколько дел!
Нет, я не уеду из Крипвуда с его странными людьми и не менее странными обычаями и легендами. С оберегами и подковами на окнах, старыми домами и темными переулками.
Хватит убегать. Явится господин Хант — встречу его достойно. Посмотрим, кто кого.
В приступе веселой злости я вытащила из-под обложки учебника профессора Рейна припрятанную банкноту в десять кронодоров и решила до уроков заглянуть к старику Герхарду.
Ехать до его дома не пришлось: фермер ошивался на улице возле булочной.
— Ваше предложение еще в силе? — спросила я, слезая с велосипеда. — Хочу оставить Вельзевула себе.
— Оставляйте! — махнул Герхард коричневой от табака и грязи рукой. — Дарю! Для вас не жалко. Вы ж ребятишек наших учите!
— Чем его лучше кормить?
— Смотрите, барышня, наука нехитрая, — обстоятельно заговорил Герхард. — Делайте так: неделю впроголодь, неделю до отвала. Неделю кашей запаренной, неделю тыква, свекла. Тогда мясо будет нежное, с прослойками сала. Бегать ему много не давайте, он и так жилистый как черт.
— Я не собираюсь его... убивать и есть!
— А на кой он вам тогда нужен? — удивился Герхард, потом опасливо прищурил глаза и отступил от меня на шаг: — Для ваших ведьминских дел, что ли? Слыхал я, что в Дикую ночь ведьмы на шабаш верхом на свиньях летают!
Выпалив это, Герхард перепугался. Сплюнул через левое плечо и быстрым шагом пошел прочь.
Я только усмехнулась невесело. Подумаешь, ведьмой обозвал! Не привыкать. Кем меня только не называли за последние недели... вчера вот — мошенницей.
