— Если так, не представляю, как они его провернули. Если это иллюзия, то такая ни одному сенситиву не под силу.
— Одному сенситиву действительно не под силу, — загадочно сказал Роберваль, встал и отправился вынимать лепешки из духовки. — Попробуйте. Не обожгитесь, — он протянул мне тарелку; я отломила кусок лепешки, ойкнула, подула на пальцы и откусила.
— Восхитительно, — призналась я. — Мне никогда не научиться так вкусно готовить.
— С удовольствием научу вас.
Он опять опустился на скамью.
— Завтра схожу в полицейский участок и заставлю офицера Брасса поискать Лукаша с сыном.
— Вы думаете, с ними случилось что-то ужасное?!
— Не волнуйтесь. Дикую ночь люди предпочитают проводить не одни; скорее всего, Виктор тоже отправился в гости. У него есть друзья — точнее, собутыльники — среди сезонных рабочих.
— Но что делать с Ланзо? Ему опасно жить с таким отцом.
Корнелиус равнодушно пожал плечами.
— Не знаю, что тут можно сделать.
— Но вы глава попечительского совета!
— Это не значит, что я могу отбирать детей у их живых родителей. Эрика, не пытайтесь заботиться обо всех сразу. Вам о себе бы сначала позаботиться. Пока все, что вы делаете, приносит вам неприятности. Вы с головой бросаетесь в то, о чем имеете смутное представление.
Я не любила упреков, пусть даже заслуженных, поэтому упрямо возразила:
— Я не могу оставаться в стороне. Да и вы тоже любите совать нос не в свое дело!
И тут я вспомнила, что он сделал на днях, в горле стало горько, и я бросила в запале:
— Вон, не поленились нанять сыщика, чтобы выяснить мою подноготную, да только выводы сделали из полученной информации неверные!
Я сердито отставила тарелку и сцепила пальцы.
Да! Я бросила упрек в лицо человеку, который дал мне укрытие в эту страшную ночь. Но я не забыла с кем имею дело. С мужчиной, который запер свою жену в сумасшедшем доме, где она умерла. Возможно, покончила с собой. В это легко поверить, зная порядки в клинике святого Модеста. И этот мужчина наверняка многое скрывает. Он полон загадок и недомолвок. И он вовсе не на моей стороне.
Корнелиус молчал.
Я держала спину прямо, чтобы не показать обиды, но в груди у меня все так и сжималось. Слезы кипели на веках, и я чувствовала себя глубоко несчастной.
Нужно успокоиться. Никогда в жизни я не полагалась на мужчин, а уж в последнее время — тем более. Меня не должно волновать то, что думает обо мне Корнелиус Роберваль, твердила я себе.
— Спасибо, что впустили в дом, обогрели, накормили и напоили — сухо сказала я. — Однако мне нужно идти. Мне неловко просить, но не может ли ваш шофер отвезти меня до Кривого дома? Одна я вряд ли дойду.
— Никуда вы не пойдете. Останетесь у меня до утра. Разбужу Алисию, она вас устроит в своей комнате, поэтому ваша репутация не пострадает. А завтра найду для вас новое жилье в городе, поближе к школе. Я позабочусь о вас, Эрика.
— Благодарю, это лишнее, — ответила я спокойно, но внутренне клокоча. — Справлюсь сама. Всегда справлялась. Я не нуждаюсь в заботе окружающих.
Я встала, скрипнув зубами от боли в ноге. Поднялся и Корнелиус; он сделал шаг и положил руки мне на плечи. Я изумленно вздернула голову; его глаза смотрели на меня спокойно и сурово.
— Эрика... — он на миг прикрыл глаза и мотнул головой. — Эрика, послушай... позавчера я вышел из себя и наломал дров. Прости. Попробуй меня понять. Ты знаешь, что случилось с моей женой и почему я не доверяю Одаренным.
— И поэтому, получив донос, ты сразу вынес мне приговор. Заклеймил преступницей без суда и следствия.
— Нет! — он замолчал, вздохнул и признал: — Да. Верно. Будь на твоем месте кто-то другой, я вел бы себя иначе. Но ты... все, что связано с тобой, мне дается непросто.
Он опять замолчал, подыскивая слова.
— Пожалуйста, Эрика, давай начнем заново. Тебе не нужно справляться с трудностями в одиночку.
— Я всю жизнь справляюсь в одиночку! И прекрасно жила. Что ты о себе возомнил...
Я попробовала освободиться, но он мягко потянул меня, потом опустился на скамью, усадил к себе на колени и обнял.
— Корнелиус, что ты делаешь! — запротестовала я.
Мое сердце билось как бешеное, от близости Корнелиуса и его внезапной нежности мой гнев пропал, но обида не ушла — мне было больно и страшно.
— Я держу тебя. Я тут, с тобой... — пробормотал он успокаивающе и крепче сжал руки. Наши лица почти соприкасались, его черные глаза — больше не пустые, но страшные в своей выразительности — не отпускали мой взгляд. — Эрика, я понимаю, ты никому не доверяешь. Говоришь: я сама по себе. Я справлюсь. Мне не о чем грустить. Но ведь это неправда. Ты пытаешься бороться, гнуть свою линию, но на самом деле прячешься. Я хочу помочь тебе.
— Корнелиус, прекрати так говорить! Ты ничего обо мне не знаешь.
— Уже знаю. Очень много… больше, чем ты знаешь сама о себе. Ты хочешь жить по своим правилам. Но пока не знаешь, как этого добиться, и не знаешь, каким жестоким может быть мир. Ты сильно горевала, когда узнала о предательстве жениха, верно? Тебе было жутко, когда тебя заперли в клинике. Моя бедная Эрика...
