Угловая комната полностью

Дошел до ларька на углу винзавода, купил кофе в автомате. Вернулся во двор, сел глядеть на людей, выползающих из подъездов по двое, по трое – наверное, на концерт: ложкари, нацгвардия, Егор Крид. Вот женщина с бутылкой пива, вот маленькая девочка, обсасывающая огрызок яблока. Вот дед в пиджаке с выпученными локтями, еще один дед, плюющий на расческу, еще девочка – с гипсовой манжетой на запястье. На детской площадке раскорячилась газель: четыре фарика снуют туда-сюда с коробками, мешками, обломками какой-то мебели. Наконец коробки кончились, и газель, выпотрошенная, пятится к арке, еле втискивает свое брюхо в узкий проезд. Один из фариков кричит водителю на своем, на фариковом наречии: ma chérie, à la folie – или как там; девочка, вздрогнув, роняет огрызок, наклоняется поднять – мать едва успевает ударить по курчавому затылку. Вот гаражные ракушки, сгорбившись, пытаются затеряться между трансформаторной будкой и мусорными баками. Вот доска с объявлениями, на которую никто никогда не смотрит. Вот кошка, вся в лиловых катышках чертополоха, вот обязательный хулиган, приманивший кошку мороженым и прописавший ей ботинком по хребту, вот старухи, вот разбитые качели, вот сгнившая куча прошлогодней листвы, вот дети на трехколесных «Малышах», вот собаки. Я вдруг подумал, что ненавижу их всех – собак, детей, старух, что кофе кончился и хочется еще, но не хочется идти через двор, а затем через улицу, что осталось, пожалуй, одно-единственное желание – не сделать ни шагу по этой земле, больше ни секунды не пробыть в этом городе. Я позавидовал отцу, не стерпевшему такой жизни, разменявшему ее на забвение, а после – на смерть, на красоту того света, в которую, должно быть, верил, в которую несложно поверить, просто выглянув в окно. Я понимал, что не справлюсь и не договорюсь с этим безотчетным, бесконечным омерзением; что началось оно не с собак и не с девочек; что виной всему – почти потерянные сорок пять тысяч и та странная отрешенность, с какой за четверть часа была перевернута комната (почему отрешенность? – неважно, пусть так – как ни назови, всякое название неточно: слова вообще редко бывают точны); что за отрешенностью, за наблюдением собственных метаний как бы со стороны, за равнодушным чтением слоганов с пачки чернослива пришла – всегда приходит – единственная мысль: о, как был прав библейский Ирод! пусть бьют младенцев в Вифлееме и во всех пределах его! И приходится ступать, волоча за собой эту ненависть, эту пудовую тень, и жалеть, что отказал вчера полосатику, что теперь не просрусь заодно с Серёжей и не выблюю из своей жизни всех девочек, все страстные сухожилия, всех ложкарей и золотых телят, все пельмени, дубленки, коробки, огрызки, обломки.

Ларек на углу закрылся: праздник, хули, – в шесть по домам. Дошел до закусочной у дальней проходной: восемь столов, холодильник с газировкой, жирный запах масла. В углу двое парней делят пиццу с колбасой. У барной стойки – официантка: дешевый желтый тональник, несимметричные стрелки, во рту лениво полоскается жвачка. На мой вопрос, какой есть кофе, – снисходительный кивок на меню. Купил американо, сел у окна, залип на КВН в телевизоре. Команды были те же, что и десять лет назад: может, повтор, а может, с нулевых телевидение нисколько не изменилось.

(Вспомнил забавную историю – то ли анекдот, то ли реальный случай: у хабаровчан есть свой бронзовый Ленин, а под Лениным – постамент. На постаменте – обрыдлая ленинская цитата: коммунизм есть высшая стадия чего-то там. Лет сорок назад безбашенные хабаровские кавээнщики сняли Ленина в своем ролике, предварительно заклеив или замазав половину букв, – и советский телеэфир украсила замечательная фраза: коммунизм есть в сша.)

Двое парней в углу натянули ветровки и ушли, я остался один. Какое-то время рассматривал двухсотку, зеленевшую из-под тарелки, потом – бегающую по корке муху. Потом опять увлекся кавээном; дело шло к развязке: Масляков смотрел на сцену устало, улыбался через силу – хотел уже раздать КиВиНы и пойти домой. Официантка тоже хотела домой: в полвосьмого она без предупреждения выключила телевизор, без двадцати восемь – свет над баром. Без пятнадцати мимо меня прошуршал повар – в дождевике, с пакетом мусора. Я поднялся, вышел к проходной, повернул было к арке, вспомнил, что остался без дезодоранта и зубной щетки. Решил дойти до «Пятёрочки»: лень, конечно, – но нечистым трубочистам стыд и срам, стыд и срам.