Угловая комната полностью

– Я верю, что со смертью родителей исчезает стена, отделяющая нас от того мира. Как бы его назвать: небытие, нежизнь – не важно. Как будто с той стороны, где раньше стояли мать и отец, вдруг задул ветер – и некому тебя защитить. Как будто тебе подают сигнал: ты следующая – и стрелки всё бегут.

Я подумал о бабушке: ей теперь дует с обеих сторон – небытие окружило ее, как море окружает остров.

– Пока Никита в деревне, я иногда сплю в детской. И всякий раз думаю о том, как лежала на той же самой кровати в каком-нибудь две тысячи восьмом и не могла даже представить, что пройдет десять лет – и моя комната станет комнатой моего сына. Пройдет еще двадцать лет – и она достанется моим внукам, а Никите с женой придется переехать в мою, бывшую мамину, спальню. А мне куда? Помирать в сорок пять – как маме?

Его восход – это закат отца, его молодость – отцу на зависть. Вот уж точно: единственным спасением будет ожидание, полупрозрачная надежда на время, – искренне соболезнуем.

– Знаешь, я через год после маминой смерти получила путевку в санаторий. Мне было так херово – я вдобавок только родила: полугода не прошло. Санаторий когда-то строили для олимпийцев: там был огромный бассейн и вышка – метров пять. Я на нее смотрела день, два, неделю. А потом залезла и прыгнула. Я почему-то решила: если выживу – то все в жизни будет хорошо, все наладится. Я, наверное, запросто могла и не выжить. Я теперь думаю: а хотела ли я умереть? Нет, не хотела. Мне кажется, никакой самоубийца не хочет: он только просит у Бога хоть капельку внимания, просит спасти. А Бог ему говорит: не спасу, умри.

Черышев выходит вместо Дзагоева. Черышев подсекает мяч. Черышев забивает гол в девятку.

Перерыв.

Снова «Зонтики»:

– Да я же сказала. Буду после восьми.

Пока она разговаривает, прошу бармена зарядить телефон. Бармен отвечает:

– Только не забудь потом. Каждый день кто-нибудь забывает.

Дзюба выходит на замену – гол. Черышев врывается в штрафную – гол. Четыре – ноль. Народ неистово поднимает водку и вино.

– Когда я дома, я ему не нужна. Он вообще не думает обо мне: а зачем думать – если я и так рядом?

– Слушай, я почти не спал. Что-то мне нехорошо.

Головин забивает пятый гол. Финальный свисток. Все вокруг обнимаются – я тоже обнимаю Настю.

– Ты чего?

Комментатор зачем-то напоминает: сборная России ни разу не выходила в четвертьфинал. Настя такая теплая, такая надежная, водолазка немного колется, и запах дешевых духов мешается с шерстью и потом.

– Перестань.

Комментатор успокаивает: хозяева чемпионата всегда выходят из группы. Не вышла только ЮАР в две тысячи каком-то, но мы же круче ЮАР, мы круче всех, аминь.

Снова перед глазами: мокрые перчатки, снег летит горизонтально, над головой – единственный фонарь. Через секунду загорается щека, следом ее колено врезается между пахом и животом.

– Дебилоид, – и больше ее нет.

Я в толпе – совершено один.

Чего я добиваюсь? Зачем она мне? Что это было?

Не могу вызвать такси: приложение ищет, ищет сервер. Пытаюсь по старинке позвонить в таксопарк – не выходит. Блядь, я ведь так и не положил деньги на телефон: завтра придется искать терминал, а сейчас – маршрутка или пешком. Вокруг – крики, бесконечное движение; кто-то бьет меня по плечу, в ладонь ложится бутылка:

– Пей!

Я пью. Коньяк. Дешевый.

– МЕ-ТАЛ-ЛУРГ! ВЫК-СА!

Боже, как же хочется лечь.

Полчаса – через улицы, полные людей, полные света и звуков. Сквозь безусловно иной город – держа в уме прямоугольник двери, заранее чувствуя под собой матрас, мечтая о матрасе, как о рае на земле. Асфальт под ногами мягкий, липы утекают кронами вверх; буквы скачут перед глазами: «прокудты», «ретосран», «актепа». Ветер поднимет облако пыли: так легко представить, что это – снег или яблоневый цвет. Можно ли с той же легкостью вступить в иной порядок, познать иную истину, кроме тех, что чувствую нутром: жажды, хмеля или духоты? Можно ли войти в иное измерение, где тела лишаются веса, оборачиваются замыслами или прообразами, примиряются со своей тенью, в измерение, где предметы возвращаются к фазе слов, где теряется значимость и снимаются запреты, где наши чувства – совпадение рисунка или сокращение мышц в ответ на вибрацию друг друга? И что оно такое, это измерение? Ритм, может, пульс – но никак не форма.

Уже засыпая, думаю о тебе: сколько можно обманываться? – пора наконец признать, что и ты умерла, умерла вслед за Фариком, и той тебя больше не существует. Ничего, что я знал тогда, больше не существует – все умерло, все осталось навечно в прошлом, ничего нет, никого нет. Белый пустой потолок, бледные звезды на холсте. Шерсть и пот – и грохот поезда вдалеке. Никого нет, ничего нет.

Никого и ничего.