Надо спасаться. У меня нет верхней пуговицы на платье, и, пока у бабушки не дошли руки до моих нарядов, ее заменяет маленькая английская булавочка. С трудом согнув руки в локтях, я осторожно откалываю оружие от воротника и начинаю тихонько колоть крепдешиновое чудище. Его хозяйка ойкает, оглядывается — но никого не видит: я слишком маленькая. Это приводит ее в замешательство.
Я еще раз повторяю манипуляцию с булавкой. Ягодицы, всколыхнувшись, подтягиваются. Мне удается вздохнуть. Дама пробует развернуться, но народу так много, что протиснуться к выходу или хотя бы встать боком невозможно. И она остается стоять на прежней позиции.
Трамвай подъезжает к остановке. «Тетенька, извини», — до упора вогнав булавочку в натянутый крепдешин, я протискиваюсь между огромных слоновьих ножищ.
На рынке продается чудо. Среди айсбергов творога и овощных боеприпасов — хрустальные шары! В них, переворачиваясь в мерцающих блестках, плавают лебеди. Стоит шар пять рублей. «У меня нет таких денег», — говорит Героида. Имеется в виду — на баловство. «Боже мой, ну что такое пять рублей, — думаю я, — вот мне пять лет, это же так мало!»
Они сказочные, невыразимо прекрасные. Я изо всех сил уговариваю бабушку. Она непреклонна. И мы просто ходим смотреть на эти шары. Да, на базаре я получаю эклер или корзиночку-безе. Это — мне полагается.
Если бы она его купила, тот шар, я была бы немного счастливее, удачливее, — и, кто знает, возможно, моя жизнь вообще повернула бы от этого по-другому.
Воспоминания рассыпаются, крошатся, как хрупкое слоеное тесто. Всю неделю я подбирала эти крошки со дворов, улиц и бульваров. Завтра нам уезжать. Напоследок семья собирается у телевизора. Тети выносят фирменный торт «Муравьиная куча», разливают шиповниковый компот — по-украински
Я сижу за столом и выковыриваю изюм из оливье. Это мама постаралась: хотела, как вкуснее. Ободок тарелки украшает уже целое ожерелье сушеных ягод. На экране мелькает заставка программы «Время», летит тревожная мелодия Свиридова, появляется диктор — горячие новости. Поглощенная салатом, я не вслушиваюсь, — и вдруг замечаю, что лица у всех становятся напряженными: в Москве путч.
— Паша! — Мама хватается за голову. — Может, не полетим?
— Надо лететь, пока самолеты летают, — решает отец.
— Не было печали, черти накачали, — говорит бабушка. — Все бы им воевать, свергать… Помереть спокойно не дадут.
Мы сидим в аэропорту уже пять часов, а посадку все не объявляют. Мне не страшно, просто любопытно, что нас ждет. Папа без конца выходит курить. Мама кормит брата манной кашей из термобанки, потом вспоминает про меня, дает рубль —
Наконец, после долгого ожидания, объявляют наш рейс. Я вспоминаю — пока в самолете, надо загадать желание. На небе лучше слышат тех, кто ближе: просьбы не отражаются назад облаками.
Мы взлетаем — и летим над бело-голубыми барханами в лучезарном сиянии ультрафиолета. В просветы видно, как сверкают металлическими нитями реки. Их ртутный блеск завораживает, хочется тронуть металл стеклянной палочкой и, перегородив ему путь, пустить в другом направлении.
Август выдался жарким: леса, опаленные южным солнцем, одеты в золотое и багряное. За ними пластаются покрывала полей, перевитые проволочками дорог муравейники городов…
Мы летим, и перелет словно отсекает от меня бабушку Героиду, оставляет ее где-то там, в прошлом, в иной реальности… в другой стране…
Я все помню. Он сидел на лавочке у моего подъезда с Андрюхой Хайдером. Свое прозвище Хайдер получил из-за шапочки — точно такую же черную вязаную «пидорку» носил американский доктор, которым нам когда-то пропилили все мозги на политинформациях. В середине восьмидесятых его каждый день показывала программа «Время», про него писали газеты и журналы.
— Смотри уже тощий какой, одни глаза. Помрет еще, правда… — вздыхала бабушка.
— Не дадут. За ним весть мир следит.
Тогда в Советском Союзе никто не догадывался, что это перформанс. Откуда нам было знать, что корреспондент Гостелерадио в Вашингтоне придумал шоу и снимал по пять сюжетов на дню, переодевая астрофизика — который вовсе не сидел каждый день у Белого дома — в разные костюмы, чтобы голодовка казалась непрерывной.
Андрюху Хайдера я знала, а его друга нет. Видела парня несколько раз — в библиотеке, на дискотеке, — и все. Я поздоровалась и зашла в подъезд. Пока поднималась на четвертый этаж, подумала: а почему у нас горит окно на кухне, светло ведь еще. Вышла из лифта, нажала кнопку звонка. Никто не отозвался. Странно. Я поискала в карманах ключ, открыла. Шагнула через порог и споткнулась о тело.
Папа лежал на полу, разметав руки. Он был в верхней одежде и в ботах-полуторках. Рядом валялся раскрытый портфель и связка ключей. Я притворила дверь и бросилась вниз, к Андрюхе.
