– Она сказала «Эхнатон»? – зашептались в толпе. – Но имя нашего фараона Амонхотеп. Кто будет зваться Эхнатоном? – загомонили, загалдели люди.
– Истинное имя повелителя Обеих Земель дано не жрецами, – перекрывая людские голоса, сказала Мааби. – Оно определено самим богом. И это имя – Эхнатон… Ступайте же в новый город, спешите, люди, – и девочка замолчала, медленно приходя в себя.
Откуда она могла знать замыслы Амонхотепа IV, если он не раскрывал их даже близким людям? Он еще взвешивал, с чего начать решительные действия, а в это время крестьянское дитя уже направляло людей в строящийся город. Услышав странные речи Мааби, люди шли домой в глубоком раздумье, кто смеялся, а кто молчал. Но уже вскоре эти крестьяне примут решение совершить паломничество в мифический город. И встречные люди, узнав о цели их пути, будут слышать о странной девочке-загадке, вещательнице нового бога и фараона египетского Амонхотепа IV, а потом и сами присоединятся к тем, кто направил свои стопы в сторону нового города. И будет час от часу расти их число, потому как неистребима и велика людская вера в вечное счастье, в справедливость, в благодать земную.
Дочери фараона, Мекетатон, был почти год, и ее счастливая мать день ото дня делалась все прекраснее, как казалось скульптору Тотмию, в чью мастерскую царица изредка наведывалась, чтобы справиться о своем подопечном. Иноземца восхищало совершенство Нефру, ее нежный румянец на щеках, чудесный живой блеск в глазах, а царице нравилась та энергия, которую источала каждая частица пространства, заключенная в мастерской Тотмия. Эта энергия шла от самого ваятеля.
Молодой человек с неподдельным восторгом увлеченно рассказывал о своей работе, а Нефру внимательно слушала, порой давая дельные советы или вступая в спор.
Однажды он загорелся желанием сделать для царицы чудесную статую, на которую было бы можно надевать одежду и украшения, и чья фигура повторяла бы облик Нефру. Царице эта идея понравилась, и она поддержала Тотмия, лишь попросила оставить статую с голым черепом, чтобы самой, по желанию, менять на ней парики.
И вот спустя всего несколько недель в комнату царицы во дворце четыре раба внесли каменную статую, сделанную из песчаника и так искусно раскрашенную, что с двух шагов ее можно было принять за живого человека. Следом за рабами вошел Тотмий, одетый в праздничный наряд египтянина. Рабы поставили статую обнаженной женщины посреди комнаты и по знаку ваятеля с поклоном покинули помещение.
Нефру была поражена увиденным. Фигура из песчаника приходилась бы вровень с царицей Египта, если бы не маленькая прямоугольная подставка, позволяющая статуе удерживать равновесие. Во всем остальном женщина, созданная руками Тотмия, казалась живой. Ее лицо не было похоже на облик царицы, но определенные черты нашли отражение в каменном портрете.
На голову изваяния был надет парик из овечьей шерсти.
Нефру несколько раз обошла вокруг статуи, не решаясь к ней прикоснуться, и, наконец, спросила:
– Из чего ты сделал глаза?
– Камень, – коротко ответил молодой человек.
– Инкрустация?
– Нет, обыкновенный раскрашенный камень. Вся фигура сделана из цельного куска.
Нефру удивилась еще больше и уже не могла сдержать восторженного вздоха:
– О, ты гений, чужеземец! Как удалось тебе сделать такой живой взгляд? И лицо! Оно полно жизни!
– Я посчитал, что инкрустация придаст глазам статуи ненатуральный вид. Эдакая палка о двух концах: прозрачные камни вроде бы и создают иллюзию человеческого взгляда, но делают его мертвым, направленным в пустоту! – Тотмий усмехнулся и добавил. – А с этим я борюсь.
– О, ты интересно говоришь, – почти не слушая его, произнесла Нефру, продолжая заворожено разглядывать статую. – А почему у нее руки и ноги отставлены?
– Чтобы ты, о прекраснейшая, могла забавлять себя и своих дочерей тем, что будешь наряжать изваяние и примерять на него любые украшения и одежды.
– Так это та самая статуя? – удивилась Нефру и радостно засмеялась.
Тотмий не понял причины ее смеха и решил, что царице не понравился его подарок.
– Я могу разбить это изваяние, только прикажи, – быстро проговорил он, заметно розовея.
– Я не стану отдавать подобных распоряжений, – весело ответила царица. – Мне очень нравится твоя работа. При дворе я видела много мастеров, но ты поразительно отличаешься от них.
– Потому что я не египтянин, – привычно сказал Тотмий; некоторые именно этим объясняли его удачи и поражения.
Но царица, похоже, не разделяла общее мнение.
– Кто знает, Тотмий, – она пожала плечами. – Быть может, твои голубые глаза видят мир иначе, чем глаза жителей моей страны?
– А руки вступают с ними в сговор и делают то, что другим не приходит в голову?
Нефру засмеялась:
– Знаешь, Тотмий, я полагаю, ты достиг такого мастерства, – она помолчала и закончила. – Что вполне бы мог сделать портрет фараона.
– Да, мог бы, – ничуть не смущаясь, ответил молодой человек. – И давно бы это сделал, но на это у меня нет права. Я пока всего лишь иноземец, ученик мастера Махроса, а не придворный скульптор фараона.
