– …А ведь мистер Маранцано нам солгал, Людвиг, – заметил Морган Платт стоящему от него по правую руку роботу и указал тому на голографический монитор. – Взгляни-ка на это. Очень любопытно, не так ли?
Стальной Людвиг, напоминающий водруженный на гусеничное шасси скелет человека с отпиленными ногами, промолчал, хотя и умел говорить. Похожая на глухой рыцарский шлем с подсвеченной изнутри щелевидной прорезью голова робота повернулась в направлении монитора, да так и осталась в этом положении, ибо дальнейших приказаний от хозяина не поступило. Морган был поглощен своими исследованиями, непонятными для кибернетического телохранителя, сделанного по образцу тех человекоподобных машин, какие в изобилии выдумывали фантасты второй половины двадцатого столетия.
На дисплее находилось два изображения. Оба представляли собой портретные фотоснимки одного и того же человека, только на первом кадре он был запечатлен в реальном мире и довольно давно, а на втором – в образе М-дубля, снятого не далее как десять минут назад. Настоящий человек был одет в распахнутую арестантскую робу и шел со скованными цепью руками и ногами по тюремному коридору в сопровождении двух охранников, маячивших у заключенного за спиной. М-дубль сидел в кресле, а его фотография была сделана при помощи рентгеновского сканера. Арестанта звали Доминик Аглиотти, а его М-эфирный двойник представился Моргану как Игнасио Маранцано.
Впрочем, Платта интересовала лишь одна общая для обоих снимков деталь. Выделив на каждом из них небольшой участок изображения – а именно центральную часть грудной клетки реального Аглиотти и своего недавнего гостя, – креатор подверг фрагменты обработке программой-идентификатором. После чего установил, что проявившийся в рентгеновских лучах, висевший на груди Маранцано амулет почти на девяносто процентов идентичен тому, чьи контуры отчетливо проступали под майкой арестанта.
– Ну конечно! – Пристально изучив амулет М-дубля, озаренный внезапной догадкой мусорщик хлопнул себя по лбу. – Я ошибался: никакая это не дьявольская пентаграмма, как кажется на первый взгляд! Больше всего похоже на… Ты будешь смеяться, Людвиг, но, по-моему, эта штуковина есть не что иное, как колесо от игрушечного автомобиля! Уму непостижимо!.. Однако погоди кричать «Эврика!», мой друг. Ты знаешь, меня больше волнует не то, что я обнаружил на Аглиотти и Маранцано одинаковые талисманы, и даже не то, что эти талисманы могут для них обоих значить. Самое интересное, Людвиг, в другом. Скажи, почему при упоминании амулета Мичиганского Флибустьера Маранцано насторожился и предпочел нам солгать? Затрудняешься ответить? То-то и оно, что тебе сроду не понять таких вещей. А ведь объяснение лежит прямо на поверхности. Надо только признать кое-какие очевидные вещи и забыть, о чем в свое время кричали журналисты. Можешь со мной поспорить, Людвиг, но я практически уверен, что в действительности Дьявол скорее жив, чем мертв, и сегодня он удостоил нас своим визитом. Как думаешь, случайно ли это?..
Мог ли я ранее предполагать, что однажды наши отношения с Викки зайдут так далеко? Вряд ли. Пока она состояла в «Дэс клабе», ни о каком сближении Кастаньеты и Созерцателя не могло идти и речи. Я был в курсе, что, помимо Демиурга, еще несколько «мертвецов» пытались ухлестывать за своей очаровательной одноклубницей. А она упрямо игнорировала их ухаживания, предпочитая заводить романы с кем угодно, только не с боевыми товарищами. Их же сильно коробило такое к себе отношение Виктории, что порождало вполне закономерную ревность и желание свести счеты с теми, кого неприступная баскская красавица удостаивала своей благосклонности.
К тому же Кастаньета будто злонамеренно подставляла своих кавалеров под гнев отвергнутых соратников. Она не держала свои любовные похождения в секрете и лишь беззаботно посмеивалась, когда мстительный Демиург устраивал бесчинства в квадрате ее очередного любовника. Наварро видела во всем этом игру, которую она – уроженка страны жестких католических устоев и клановых традиций – не могла безнаказанно вести в реальности. Вот Викки и отыгрывалась в Менталиберте на полную катушку, пробуя на вкус недоступные ей прежде запретные плоды бурных романтических приключений. В то время как не все обиженные на Викторию одноклубники принимали ее легкомысленные выкрутасы за обычную М-эфирную забаву и реагировали на них чересчур болезненно.
С этими горящими жаждой мести юнцами и опасался связываться Созерцатель, привыкший за пятнадцать лет к неторопливому укладу жизни в своей неприметной церкви. Сближение с Кастаньетой вмиг перевернуло бы мой тихий мирок с ног на голову… Что, собственно говоря, в итоге и произошло, лишний раз доказав, что закон неотвратимости судьбы распространим и на Менталиберт. То, чего я всячески избегал, все равно настигло меня, спутав все карты и сделав мое легко прогнозируемое будущее туманным и малоутешительным.