А смерть – она ведь, я слышал, не подчиняется нашим прихотям, нашему выбору. Возможно, Эллен смекнула тогда, что я навеки инвалид, и решила подыскать альтернативу. (Как ни стараюсь, не могу в это поверить, хотя могу поверить, что ее врач-консультант дал ей соответствующий прогноз.) В моей семье жили долго; может быть, представила себе тридцать лет увядания в роли сиделки при безнадежном больном. Или, может быть, попросту пала жертвой неподобающего постменопаузного зуда. Думаю, скорее это, чем расчет.
Возможно даже, она не могла вынести моего вида день за днем – этой горгульи, которая раньше была мужчиной. Бывает ли так, что женщина уходит от мужчины из-за невыносимой жалости? Или из страха перед тем, чтo жалость может сотворить и с ней, и с ним?
Если бы она ушла от меня, когда я еще был мужчиной, стоящим на двух ногах, с головой, способной отвернуться пристыженно или печально, я бы стал перебирать свои поступки и личные качества в поисках оправданий для нее – и нашел бы. Я принимал ее как должное, я пренебрегал ею ради своих исторических штудий, я гнул ее жизнь, чтобы вписывалась в мою траекторию, у нас была своя порция ссор. Но она не после ссоры меня бросила. Она бросила меня, когда я был беспомощен, и знала, как позорно выглядит, не посмела даже в лицо мне сказать, только записку положила, когда я спал после двух таблеток нембутала. Никаких обвинений в мой адрес, и приходится заключить, что ее в итоге отвратили от меня мои несчастья – ампутированная нога, негнущаяся шея, цепенеющий скелет.
Пусть катится к чертям. Она заработала мое презрение, а презрение не лечится ни социальными антибиотиками Родмана, ни детским правилом “чур, все было понарошку”.
Бабушка, хочу я сказать Сюзан Уорд, лелеющей свое недовольство зимой 1887-го и весной 1888 года и в конце концов решающей уехать с Нелли и детьми в Канаду, на остров Ванкувер, в то время как Оливер во главе своей команды направляется в долину Джексон-Хоул, – бабушка, полегче. Не веди себя как оскорбленная викторианка строгих правил. Не теряй чувство пропорции. Спроси себя, сильно ли вредит его несчастливое питье тебе, вашим детям, ему. Не раздражайся из-за мужниного невезения. Ты слишком многим рискуешь.
Разумеется, бабушка не услышала моих предостережений, которые летят вспять из тумана последствий, составивших ее будущее и мое прошлое. Она была не из тех, кто постоянно погружен в мрачные раздумья, но у нее были свои разочарования, обиды и тревоги, и она верила в высокие стремления, в утонченность, в элегантность. Она видела угасание своих надежд, ее гордость была уязвлена. Ее планам на будущее детей, казалось, не суждено было осуществиться. Та жизнь, от которой она отказалась, была и далекой, и давней, неправдоподобной, как мираж. Она заработала себе репутацию и некоторую известность, но все это было по почте, издалека – или в дамском кругу Бойсе, который она невысоко ставила.
К тому времени ее родителей не было на свете; одним из горчайших последствий их с Оливером бедности стало то, что она ни в тот, ни в другой раз не смогла приехать, чтобы вместе с Бесси опустить отца и мать в родную милтонскую землю. Если она мечтала вернуться, чтобы возобновить, пусть ненадолго, тесное общение с Огастой и Томасом, то ей приходилось напоминать себе, что ее друзья теперь забрались очень-очень высоко. Стэнфорд Уайт недавно построил им роскошный дом на Статен-Айленде. Их обычными гостями были члены кабинета министров, политические лидеры, послы, миллионеры и знаменитые во всем мире художники. Их ближайшими друзьями, с которыми они проводили тихие уикенды в их коттедже на побережье в Нью-Джерси, были президент Гровер Кливленд и его жена.
Вообразите бабушкины чувства. Ее место в сердце подруги, место, которое она могла бы и сейчас занимать, не получи она в придачу к замужеству изгнание и невезение, захватила первая леди. Если сознание того, что дорогие ей люди ценятся на таких вершинах, наполняло ее печальной гордостью, то оно же делало еще более невыносимым ее беспокойство, когда Оливер в дурном расположении духа отправлялся в город.
В своих воспоминаниях она говорит об их расставании не вполне откровенно, низводя сложные личные обстоятельства к заурядным экономическим. “Поскольку я не могла шагать в ногу со своим разбитым наголову мужем, – пишет она, – то предпочла шагать одна где-то поближе к уровню моря, побыть некоторое время с детьми и получше узнать своего молчаливого одиннадцатилетнего сына, которому предстояло, если мне удастся это устроить, осенью поехать учиться на Восток”.
