АМФИТЕАТРОВ Александр Валентинович [1862–1923] — фельетонист и беллетрист. Газетная вырезка, обрывок случайно услышанной беседы, скандал в московских аристократических кругах вдохновляют его, служа материалом для фельетонов, подчас весьма острых. Один из таковых, «Господа Обмановы», т. е. Романовы, вызвал ссылку А. в Минусинск [1902]. Фельетонный характер окрашивает все творчество А. Он пишет стихи, драмы, критические статьи и романы — об артисте Далматове и о протопопе Аввакуме, о Нероне («Зверь из бездны»), о быте и нравах конца XIX в. (романы «Восьмидесятники» и «Девятидесятники»), о женском вопросе и проституции («Виктория Павловна» и «Марья Лусьева») — всегда многословные и почти всегда поверхностные. А. привлекает общественная хроника с широким захватом эпохи. У него же находим произведения из эпохи крепостного права («Княжна»), из жизни театра («Сумерки божков»), на оккультные темы (роман «Жарцвет»). «Бегом через жизнь» — так характеризует творчество А. один из критиков. Большинство книг А. - свод старых и новых фельетонов. Бульварные приемы А. способствовали широкой популярности его, особенно в мелкобуржуазных слоях. Портретность фигур придает его сочинениям интерес любопытных общественно-исторических документов.
…Недавнее сенсаціонное убійство навело нашу беседу на тему объ учащеніи въ после днее десятилетіе преступленій съ амурно-психологической подкладкой…
— Вы, кажется, изволили сказать: «преступленіе»? остановилъ меня мой собесе дникъ — одинъ изъ крупне йшихъ представителей уголовной адвокатуры. Вотъ ужъ напрасно. Никакого преступленія въ этихъ случаяхъ не бываетъ… Неподходящій терминъ.
— Какъ-же назвать иначе?
— Да какъ угодно: трагическое похожденіе, приключеніе съ несчастнымъ исходомъ, а лучше всего — безхарактерная дурость, пресле дуемая такими-то и такими-то статьями уложенія о наказаніяхъ.
Онъ наморщилъ брови и сожалительно пожалъ плечами.
— Ну, какіе это преступники? Ихъ и судить-то срамота: только отнимаютъ золотое время у господъ присяжныхъ засе дателей да представителю съ членами даютъ развлеченіе — вроде какъ-бы прочитать французскій бульварный романъ. Преступленіе предполагаетъ злую волю. А тутъ не то, что злой — никакой воли нетъ. Это не преступники, а такъ… палилки… Ихъ не столько судить, сколько сечь требуется…
— Вотъ тебе разъ! Нашелъ панацею, нечего сказать!
— Позвольте, позвольте! Вы меня не ловите на слове: я говорю не о карательномъ се ченіи во вкусе князя Мещерскаго, и не о се ченіи педагогическомъ во вкусе его достойнаго сподвижника Шперка, но о се ченіи лечебномъ.
— Да такого не бываетъ.
— Ну, ужъ теперь моя очередь воскликнуть: вотъ тебе разъ! А, чемъ-же мы все лечимся, когда у насъ расшатываются нервы или шалитъ спинной мозгъ?
— По вашему, значитъ, — что вода и электричество, что розги, — одно и то же?
— Благороднее по наименованію и способу экзекуціи, но эффектъ, разуме ется, одинаковый… Вы душъ Шарко пробовали?
— Охъ, пробовалъ…
— Подъ этою водяною розгою вы не простоите такъ долго, какъ подъ древесною. А хорошій электрическій токъ? У меня вотъ писцовая боле знь — такъ, бывало, когда NN пуститъ токъ отъ локтя въ кисти руки, кричу на крикъ, точно мужикъ, котораго дерутъ по мірскому приговору. Потому что нетъ никакой возможности терпеть: прямо истязаніе. Теперь лечусь массажемъ, и опять-таки выходитъ что-то вроде порки. А когда tabes лечатъ — подве шиванія эти? Дыба, ведь, сущая дыба! Да я лучше и впрямь лягу подъ розги и съ благодарностью приму сотню горячихъ на мое привилегированное тело. Темъ более, что оно помогаетъ. Есть-же легенда, будто знаменитый «бе лый генералъ» избавлялся отъ физическаго упадка темъ, что приказывалъ себя драть не на животъ, а на смерть… Ну-съ, а большинство, какъ вы называете, преступленій нашихъ палилокъ — именно преступленія физическаго упадка. Это — преступленія слабыхъ, разстроенныхъ организмовъ, преступленія мозга, отравленнаго и скверною насле дственностью, и благопріобре тенными прелестями: алкоголизмомъ, всякими милыми боле знями и отроческими «пороками», привычкой нервировать, потому что это интересно, (да-съ! въ нервированіе люди втягиваются такъ-же, какъ въ запой), страстью къ бульварному обществу — къ бульварной праздности, бульварнымъ шатунамъ-товарищамъ, бульварнымъ де вицамъ, бульварной газете съ бульварнымъ романомъ-фельетономъ. Я насмотре лся на эту quasi-уголовную публику. Во-первыхъ, подавляющій процеить ея состава, — то, что вы называете — полуинтеллигенты: люди не съ образованіемъ, но и не безъ образованія; дикари, хватившіе верхушки культуры и — увы, какъ всегда почти бываетъ, верхушки не доброде телей ея, но пороковъ. Речи ихъ на суде глубоко характерны. Они очень любятъ говорить и очень любятъ копаться въ себе, анализировать — совсемъ во вкусе героевъ новаго бульварнаго романа…
— Полно вамъ! Где-же герои бульварныхъ романовъ анализируютъ, копаютъ въ себе? Понсонъ-дю-Терайль, Монтепэнъ, Габоріо — сама прямолинейность. У нихъ подлецъ — такъ ужъ подлецъ, доброде тель — такъ ужъ доброде тель: будь она своевременно на месте Евы, змій отползъ-бы отъ нашей праматери ни съ чемъ, и мы по сіе время благополучно жили-бы да поживали въ эдеме, слушая райскіе напевы… Вспомните-ка, что сказалъ о «Рокамболе» Глебъ Успенскій, какъ одобрилъ онъ именно его прямолинейность и ею объяснилъ успехъ романа во французскомъ рабочемъ классе. Рабочему, говорить онъ, идеалъ нуженъ, но идеалъ, воплощенный въ ре зкихъ наглядныхъ краскахъ, чтобы можно было усвоить его быстро и це пко; вдумываться и анализировать ему некогда. Онъ читаетъ какого-нибудь «Рокамболя» и радъ: написано ловко, занятно и — какъ разъ по пониманію и вкусу. Каждый злодей кричитъ: ненавидь меня! Каждая доброде тель: симпатизируй мне!.. Когда Понсонъ-дю-Терайль писалъ «Рокамболя», рабочіе и работницы засыпали это письмами: неужели онъ будетъ такъ жестокъ, что не сде лаетъ счастливою раскаявшуюся гре шницу Баккара и т. п. Онъ и выдалъ ее за какого-то графа.
