Глухая ночь. Ветрище. Башня скрипит, ее вершина плавно раскачивается. Константин Фарков, въедаясь взглядом в даль, настороженно бодрствует. Даль непонятна даже заправскому таежнику, она угрюма и таинственна.
«Пожар», — вдруг сам себе говорит Фарков. Сначала, как вспых спички в темноте, огонек лизнул глаза, потрепыхал и сгинул. «Померещилось», — думает Фарков. Но нет. Опять вдали кто-то хочет закурить. И не один, а двое, сразу две спички, и чуть помедля — третья. Фарков взял в бинокль огонечки на прицел. «Пожар, — сказал он уверенно, соображая, что делать. Спички не гасли, огоньки перебегали, сцеплялись друг с другом, зачинали веселый пляс. — Либо в двадцати верстах, либо в сорока, а нет, так и в сотне верст. Не разберешь…» Он подергал за веревку, заглянул вниз, подождал, еще подергал.
— Эй!.. Кого?! — послышался из преисподней стариковский голос.
— Федотыч, ты?
— Нет, корова!.. Кому же боле-то?
— Тайга горит, слышишь?
— Неужто нет!.. В пушку, что ли, вдарить?
— Пошто… Звони хозяину!
Федотыч закряхтел, отвернулся от ветра, постоял немножко за малою нуждой и покултыхал в свою каморку.
— Алю, алю! Прохор, ты? Тайга пластат!.. Фарков усмотренье сделал, велел сказывать тебе… — бредил полусонный Федотыч, покашливая в трубку.
Прохор затрясся, закричал:
— Буди народ! Дуй из пушки!.. Больше пороху!
— Знаю… Учи кого другого… Вешать, что ли, трубку-то? Алю! Алю…
От громоносного рева пушки сотряслась вся башня. Константин Фарков посунулся носом, сел, а дюжина дравшихся вблизи медведей враз прекратили свалку, рявкнули и, бросив медведицу, — враскорячку кто куда.
Прискакал на коне Прохор Петрович. Сорокасаженную высоту он взял махом. Было два часа ночи. Огоньки вдали разгорались, полоса бегучих вспышек ширилась.
— Не страшно, — сказал Прохор. — Далеко.
— Далеко-то далеко, да, вишь, ветер-то сваливает сюда, вот в чем суть… А впрочем, гляди, как знаешь. Твое добро.
— Ветер переменится, — уверенно, как всегда, ответил Прохор. — Спать пойду. А ты карауль.
Утром действительно ветер успокоился. Во всех предприятиях работы шли своим порядком. День, казалось, миновал благополучно. Однако к вечеру стал вновь пошаливать опасный ветродуй.
С башни видно — густые клубы дыма нависли над пожарищем, как будто там, на горизонте, тысячи цыган рассевшись у костров, курили трубки. Пространство все больше и больше насыщалось мглой. Небо утрачивала синь, мутнело. Заходящее солнце бросало на землю зловещую, с желтым отливом, тень. Ветер стал упруг, упрям. Сила его все возрастала. Крылья ветра пахли гарью. Лениво раскачиваясь, тайга загудела сплошным шумом. Лицо природы изменялось. Деревья шептались печально и загадочно, птицы стаями неслись через башню за реку; в их полете — растерянность, излом.
Прохора тоже щемила тоска. Пошел на башню.
Ветер креп, башня скрипела в суставах. Вершина ее ходила вправо-влево — у Фаркова кружилась голова. Солнце закатилось в дым.
Вечерних, обычно четких звезд теперь не мог нащупать глаз.
— Ну как?
Фарков уперся взглядом в гулявшие на горизонта огоньки, ответил:
— По-моему, надо, Прохор Петров, какие-нибудь способа принимать.
— Какие же? Канавы, что ли?
— Канавы навряд помогут. Гляди, разыграется, не пришлось бы встречный пожар пускать.
— Как встречный пожар? Не понимаю.
Фарков сел на пол, сказал:
— Укачало меня, — и стал объяснять таежные способы тушения лесных пожаров.
— Пропустишь время, всего лишиться можешь, — говорил Фарков, попыхивая трубкой. — На моих памятям село да две деревни огонь слизнул. На триста верст пламя шло.
— Да неужто?
— Уж поверь. Может так случиться — в одних порткам в реку убежишь, по горло в воде сидеть будешь. Вот, брат, как.
Прохор, не сказав ни слова, ушел домой. Позвонил приставу, позвонил Иннокентию Филатычу — оба ответили неопределенно: «авось» да «бог хранит». Пожалел, что нет Нины, нет Протасова. Отец Александр предложил отслужить всенощную с молебном и акафистом, Прохор растерялся, не знал, что делать.
Первый, второй и третий пушечные выстрелы потрясли тайгу, подняли на ноги всех рабочих.
Ночной, глубокий час. Небо на западе в трепетном зареве. Тьма. Ветер с гулом чешет хвою, гнет тайгу. В жилищах мелькают огни. На улицах — раздираемые ветром голоса людей. К башне, в свой летний кабинет, Прохор проскакал. За ним, карьером, волк.
Во все стороны, рассекая ночь, мчались с башни телефонные приказы. Их общий смысл: «Выслать в тайгу на борьбу с огнем триста лесорубов и землекопов, вести широкую просеку, рыть канавы». Прохору с мест робко возражали. Смысл возражений: «Подождать рассвета, сейчас в тайге темно, можно заблудиться; надо организовать питание, надо подбодрить рабочих водкой, иначе дело не пойдет». Смысл ответных приказов Прохора: «Не возражать!»
Кликнули клич. Желающих нашлось достаточно: отчего ж вместо тяжелой работы не погулять в тайге. С разных участков, разделенных пятью, десятью, пятнадцатью верстами, потянулись небольшие группы пеших и конных людей. Двигались через тьму по дорогам, по тропам с гудком, с песнями, чтоб напугать зверей.
