— Давай нам на расправу Ездакова, сволочную душу, язви его в ноздрю!.. — злобно орали приискатели. — Пока не втопчем его каблуками в землю, не пойдем. Так и хозяину сказывайте, распроязви его в печенки, в пятки, в рот!
Вечер меж тем сгущался, приближалась ночь. И близилось разливное море пламени.
Жуткий страх встал в глазах Прохора. Время безостановочно бежит. Нужен дружный сокрушительный удар, чтоб свернуть стихии голову, но нет сил сдвинуть рабочих с места.
Прохор в кабинете — как в клетке лев, стучит кулаками в стол, кричит на Протасова, как на мальчишку. Протасов поджал губы, весь подобрался, в глазах издевательские огоньки: он знает, что карта Прохора бита, что бешенство Прохора означает его бессилие, что рабочие одерживают победу.
— А это что?! — вскипает Прохор, и бешеный взор его вскачь несется по строчкам поданной Протасовым бумаги. Прохор Петрович в ярости разрывает писаные требования рабочих, клочья бумаги мотыльками летят с башни вниз.
— К черту, к черту! Псу под хвост!.. Сволочи, мерзавцы! Хотят воспользоваться безвыходным положением… Где у них, у скотов безрогих, совесть, где Бог?! Это ваши штучки, Протасов!
— Требования рабочих законны. Они вытекают из договора, — чуть улыбаясь уголками губ, говорит Протасов. — Теперь не время раздумывать.
— Молчите, Протасов…
— Утром, самое позднее — завтра к вечеру вы можете лишиться всего.
— Молчите!
— Успокойтесь!.. — И Протасов впился сверкающими зрачками в искаженное судорогой лицо хозяина. — Успокойтесь, Прохор Петрович. Взвесьте трезво положение. Надо всех людей немедленно же двинуть на работы. Вы своим появлением и руганью только подольете в огонь масла. Рабочие разбегутся. И пожар захлестнет все. Я начальник всех работ. Я отвечаю пред своей совестью за сохранность дела. В него я вложил много сил. Я требую от вас чрез головы рабочих снизойти к их просьбам. Скажите — да. Этим будет спасено ваше дело, ваше семейство и вы сами.
Прохор сжимал и разжимал кулаки. В его глазах, в движении бровей, в сложной игре мускулов лица — алчность, страх, вспышки угнетенного величия.
Протасов отер вспотевший белый лоб с резкой гранью весеннего на щеках загара.
— Прохор Петрович, я ценю в вас ум, смелость, уменье схватить за рога свою судьбу…
— Слышите, Протасов, как орут эти мерзавцы… там у конторы?! Это вы их…
— Да, их тысячи… Они ждут вашего ответа. Они настроены мирно. И одно ваше слово может успокоить их…
— Знаю я это слово! Этого слова произнесено не будет…
— Ваше слово может поднять в них взрыв энтузиазма.
— Ага! Вы хотите меня оставить без порток, Протасов?
— Нет. Я хочу вас спасти.
Прохор залпом допил из горлышка коньяк и швырнул бутылку за окно, в небесное зарево, сотрясающее воздух.
— А ежели пожар кончится сам собой?.. Вы уверены, что он придет сюда?
— Уверен, — сказал Протасов. — И вы уверены в этом больше, чем я. Начинается ветер. Целый месяц стоят знойные дни. Итак, я жду.
Весь дрожа, Прохор сунул в карман два браунинга, свистнул волку, нахлобучил картуз.
— Где казаки, где пристав?.. Я их расстреляю, мерзавцев, этих бунтарей! А революционеришек вздерну на сосны…
— Вы не генерал-губернатор… Ваши слова — безумный лепет.
— Что?! — И Прохор с такой силой грохнул кулаком в стол, что крутивший хвостом волк сразу припал на брюхо, а Протасов, вздрогнув, отступил на шаг.
— Идем!
— Я вас не пущу.
— Как? Вы? Меня?!!
— Вы наделаете глупостей. Вас разорвут.
— Протасов! Бойтесь меня, Протасов… Вы хотите устроить революцию?..
— Я требую от вас справедливости во имя вашего спасения…
— Вы коварный человек… Вы… Пустите меня!..
— Нет… Не могу пустить.
Лицо Прохора налилось кровью.
— Прочь с дороги! Растопчу! — И Прохор ринулся было на Протасова, волк ляскнул зубами, зарычал. Протасов нырнул в карман за револьвером. Прохор отрезвел, остановился.
— Выход из башни заперт, — косясь на взъерошившегося волка, сказал Протасов. — Ключ у меня.
— Ага, в плену? Хорошо…
Прохор рванул телефон, закричал в трубку:
— Пристав! Пристава сюда! Фильку Шкворня сюда! Казаков сюда!
— Пристав в пятнадцати верстах. Казакам вы не командир.
Прохор бросил трубку, упал в кресло и весь затрясся.
— Андрей Андреич, Протасов… Что вы со мной делаете?
— Я дал слово Нине Яковлевне во всем оберегать вас. Я не могу рисковать вашей жизнью. Повторяю, рабочие могут растерзать своего хозяина.
Наступило молчание. Прохор шумно дышал. Его душила бурлящая в нем, но скованная в эту минуту жизнь. Волк лизал бессильно повисшие руки хозяина. В раздернутых надвое мыслях Прохора проносится зверь-тройка, звенят бубенцы. В кибитке — Нина и Протасов. Лицо Нины счастливое, светлое. Она улыбается Протасову и говорит: «Я вас люблю».
В сердце Прохора резкая вонзилась боль. За окном колыхались раскаленные небеса, и заполошно кричал Фарков:
— Прохор Петров! Прохор!.. Э-эй!.. Отопри…
Прохор подскочил к окну. Лошадь Фаркова в мыле. Протасов — быстро вниз, впустить Фаркова. И вот все трое на вершине башни. Пугающее зрелище потрясло Протасова и Прохора. В бинокль казалось: пожар подошел вплотную. И уже не было спасения.
— Скорей, Прохор Петров, скорей…
